Ложь
Аудиторию заливал мертвенный свет люминесцентных ламп, мерцающих как разряженные нейроны.
Джисон сидел у окна, царапая ногтем трещину на парте — древний шрам, повторяющий очертания молнии. За стеклом клубился туман, превращая кампус в акварельный кошмар: расплывчатые силуэты деревьев, блеклые пятна фонарей, тени студентов, спешащих на пары с поднятыми воротниками. Его тетрадь лежала раскрытой на стихотворении, но буквы плясали перед глазами, сливаясь в абстрактные узоры.
*«Смерть велика. Мы ей принадлежим...»*
Он провел пальцем по строчкам, ощущая подушечкой шероховатость бумаги. В горле стоял ком — смесь кофе, бессонницы и невысказанных вопросов. Справа, у доски, профессор Ким монотонно бубнил о постмодернистских тенденциях в корейской поэзии, мелок скрипел по поверхности, оставляя следы, похожие на кривые швы.
**Хруст.**
Джисон вздрогнул, уронив ручку. Кто-то за дверью громко дышал — прерывисто, с присвистом, будто пробежал марафон. Все повернулись к выходу, когда створка с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме стоял декан Нин, его обычно безупречный костюм смят, на висках блестел пот.
— Внимание, — его голос дрогнул, перекрывая шорох перешептываний. — Сегодня утром в западной части парка... — Он сглотнул, пальцы впились в дверной косяк. — Найдено тело. Студентки факультета искусств.
Воздух сгустился, как сироп. Где-то упала книга, гулко хлопнув об пол. Профессор Ким замер с мелом у рта, белый порошок осыпался на лацканы пиджака.
— Полиция уже на месте. — Декан провел ладонью по лицу, оставляя блестящий след. — Прошу всех сохранять спокойствие. Каждый... — его взгляд скользнул по рядам, — каждый будет допрошен. Покидать территорию кампуса запрещено.
Чей-то сдавленный всхлип разорвал тишину. Девушка с первого ряда уткнулась лицом в ладони, ее плечи затряслись. Джисон почувствовал, как желудок сжимается в ледяной ком. *Она*. Ее имя уже витало в воздухе, прилипшее к потолку, к стенам, к коже — Лим Суа.
Ожогом вспыхнула память: вчерашний вечер, она мелькнула у библиотеки в красном свитере, цвета запекшейся крови.
— Джисон? — Шепот справа. Шин Юна, его однокурсница, смотрела на него расширенными глазами, ее ногти впились в его запястье. — Это... второй за год. Как Ëнса...
Он кивнул, язык прилип к нёбу. В висках застучало:
красные шнурки,
красные шнурки
красные шнурки.
Обрывки вечернего разговора с Феликсом всплывали, как обгорелые пленки:
«Он остался один. Целый час».
Коридор за дверью взорвался гамом — топот, крики, рыдания. Кто-то рванул с места, опрокинув стул. Декан что-то кричал, пытаясь перекрыть хаос, но его голос тонул в нарастающей волне паники. Джисон встал, прилипнув ладонью к холодному стеклу.
Внизу, у входа в корпус, мелькали синие мигалки. Полицейские оцепили парк, желтая лента трепетала на ветру, как предсмертный хрип.
— Пойдем. — войдя в аудиторию, Гу Ён прибывая в шоковом состоянии, потянула его за рукав, лицо землистого оттенка. — Надо найти Чонина. Он...
Жужжание.
Телефон в кармане завибрировал, заставляя сердце прыгнуть в горло. Экран светился именем, от которого перехватило дыхание:
Минхо.
Джисон выдернул руку, отступая к стене.
— Я... потом. — Он метнулся к выходу, толкаясь сквозь толпу.
Надо бежать. Надо спрятаться. Надо...
***
Лестничная клетка пахла сыростью и дезинфектантом. Джисон прислонился к стене, пытаясь заглушить рывки диафрагмы. Из динамика на потолке лилась механическая запись: «Студентам запрещено покидать здания. Ожидайте инструкций». Он достал телефон, пальцы дрожали, смазывая отпечатки на стекле.
3 пропущенных от Минхо.
Голосовое сообщение (2:17).
Он нажал воспроизведение, поднеся аппарат к уху. Сначала — шум ветра, прерывистое дыхание. Потом голос, который когда-то заставлял кожу покрываться мурашками:
— Джисон... — пауза, звук прикуриваемой сигареты. — Ты видел новости? Чёрт, они все сходят с ума. Говорят, у неё... — голос сорвался, — лицо было изуродовано. Как будто... как будто кто-то хотел составить узор.
Фоном — скрип качелей, знакомый до боли. Их качелей, у старого вишневого дерева за общежитием. Джисон прикрыл глаза, вспоминая, как неделю назад они сидели там, плечом к плечу, а Минхо напевал мелодию из своего нового танца — что-то с диссонирующими аккордами, будто саундтрек к апокалипсису.
— Я знаю, ты не хочешь разговаривать. — Минхо хрипло рассмеялся. — Думаешь, это я? Правда? После всего...
Запись оборвалась. Джисон медленно сполз по стене, уткнувшись лбом в колени. В груди клокотало — гнев, страх, тоска, сплетенные в тугой узел. Он представил Минхо там, в парке, с ножом в руках, его пальцы, обычно нежно перебирающие клавиши пианино, сжимающие рукоять. Красные шнурки, мелькающие в темноте.
Скрип.
Он вздрогнул. На лестничной площадке выше кто-то замер, затаив дыхание. Джисон вскочил, прижимаясь спиной к кафелю. Тень скользнула по перилам, длинная и угловатая.
— Кто...? — его голос сорвался на шепоте.
— Искал тебя везде. — Минхо спускался медленно, шаг за шагом, руки в карманах черной куртки. Его глаза блестели лихорадочно, волосы всклокочены ветром. — Почему не берешь трубку?
Джисон отступил к выходу, нащупывая ручку. Воздух между ними искрил, как перед грозой.
— Думаешь, я её убил? — Минхо резко засмеялся. — Ты, который целовал меня под этим деревом, который шептал, что я — его муза... Теперь веришь, что я маньяк?
— Ты солгал. — Джисон выдохнул, сжимая телефон так, что стекло затрещало. — В ту ночь... ты был один. Целый час. Почему не сказал?
Минхо замер в двух шагах. От него пахло дымом и мятными леденцами — прежний, родной запах, теперь вызывающий тошноту.
— Боялся. — Он сделал шаг вперед, Джисон — назад, спиной упираясь в дверь. — Боялся, что ты посмотришь на меня так, как сейчас. Как на чудовище.
— А ты им не являешься? — голос дрожал, вырываясь из горла против воли. — Красные шнурки... Чонин видел...
— Красные шнурки носят полкампуса! — Минхо ударил кулаком в стену, сбивая плитку. Осколки со звоном посыпались на пол. — Ты решил, что я убийца, потому что я... что? Люблю тебя?
Джисон вжался в дверь. Слова жгли, как кислотный дождь. Любовь. Это слово в устах Минхо теперь звучало как проклятие.
— Отойди. — Он нащупал за спиной холодную ручку. — Я не... я не могу тебя видеть.
Минхо вдруг схватил его за запястья, прижав к стене. Его дыхание обжигало щеку.
— Ты чувствовал это. — Шепотом, губы почти касались кожи. — Между нами. Это не просто стихи. Это... темнее. Глубже. Ты дрожал, когда я касался твоих губ. Ты стонал, когда мои пальцы...
— ЗАТКНИСЬ! — Джисон вырвался, толкнув его в грудь. Минхо споткнулся, задев перила. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то животное.
— Ты боишься себя, — прошипел он. — Боишься, что мы с тобой... из одного теста. Что твои стихи о тьме — не метафоры.
Джисон рванул дверь, выбежав в коридор. За спиной раздались шаги — тяжелые, яростные. Он бежал, не разбирая пути, пока легкие не загорелись огнем. В ушах стучало: Убийца. Поэт. Любовник. Лжец.
****
Оранжерея ботанического сада встретила его запахом гниющей зелени. Джисон рухнул на скамью под гигантскими монстеры, листья которых свисали, как отрубленные руки. Стеклянные стены подрагивали от ударов дождя, превращая мир за ними в аквариум с размытыми силуэтами.
Он достал смятый черновик стихов — тот самый, что писа́л в ночь после разговора с Чонином. Строки плясали перед глазами:
«Твои пальцы — пауки, плетущие паутину из моих вен.
Твой смех — лезвие, разрезающее тишину на лоскуты.
Мы танцуем в ритме, которого нет на нотных станах,
Где любовь — это рана, а правда — синяк под кожей».
Стихи Минхо. Всегда Минхо. Джисон скомкал листок, швырнув его в кусты папоротника. Его пальцы сами потянулись к карману — там лежал брелок, подарок Минхо: крошечная гитара с гравировкой «Для моего поэта».
Шорох.
Он обернулся. За стеклянной стеной, в двух метрах, стояла фигура в черном плаще. Капюшон скрывал лицо, только руки — бледные, с синими прожилками — медленно поднимались, прижимая к стеклу лист бумаги. Красные буквы, вырезанные из газетных заголовков, складывались в фразу:
«ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ»
Джисон застыл. Время замедлилось, звуки слились в высокий звон. Незнакомец повернулся, плащ взметнулся, обнажив на мгновение обувь — черные кроссовки с алыми шнурками.
Сердце остановилось. Потом забилось, вырываясь из груди. Джисон бросился к выходу, спотыкаясь о горшки с растениями. Где-то позади хлопнула дверь, чьи-то шаги застучали по металлическим ступеням.
Он бежал, не оглядываясь, пока не врезался в группу полицейских у главного входа.
— Он здесь! — Джисон схватил офицера за рукав, задыхаясь. — В оранжерее... красные шнурки...
Но когда они ворвались в сад, там никого не было. Только смятый стих на полу, а на стекле — след от дождевой капли, стекающей вниз, как слеза.