Чужой
[для полного погружения в атмосферу советуем читать под песню "JUMP to KICK" DXXMSHXRT]
Сегодня снова стены шепчут. Шуршат обоями, скрипят плинтусами. Они знают. Всегда знали. Но теперь звучит громче — ритм, как в той песне, что крутится в голове, как заезженная пластинка с иглой из ржавых гвоздей.
Scream into the static, scream until your lungs collapse.
Да, я слышу. Это не музыка. Это биение в висках, это провода под кожей.
Она выбрана. Не я. Оно выбрало. Глазами — как щели в маске, что я не снимаю даже во сне. Видел ее сегодня у маленького магазинчика. Стояла, глазела на крюки с тушами. Ее пальцы дрожали, когда отсчитывала монеты.
Я знаю этот страх. Он пахнет медью и старым маслом. Она не видела меня. Никто не видит, пока я не решу. Пока не стану тенью, которая дышит в такт
That distorted bassline, that kick to the ribs.
Следил. Час. Два. Она шла домой через парк, где фонари мертвы уже неделю. Там пахнет гнилыми листьями и чем-то сладким — как прокисший сироп. Ее шаги… слишком громкие. Стук каблуков — метроном. Я считал: one, two, one, two, jump, jump, jump. Хотел закричать, чтобы бежала. Но горло сжалось, будно удавкой.
Feedback in my veins.
Теперь сижу в подвале. Лампочка мигает, как припадок. На столе — инструменты. Они не для плоти. Они для тишины. Для того, чтобы вырезать шум из мира. Она слишком шумная. Смеялась сегодня. Звук — стекло по зубам. Я слышал сквозь стену ее квартиры. Смех, потом плач. Потом тишина.
Silence is a lie.
Руки дрожат. Завел будильник на телефоне — 3:33. Время, когда стены становятся мягкими, а зеркала показывают не то, что надо. Проверял лезвия. Они поют, если провести пальцем.
Lullaby for the sleepless.
Пол под ногами липкий. Не помню, от чего.
Она любит красное. Видел платье в ее шкафу — цвет запекшейся крови. Надевала его в прошлое воскресенье. Шла в церковь. Молилась? Бога нет там, где я стою.
The echo of a broken chord.
Сейчас ветер бьется в форточку. Принес запах дождя и чего-то металлического. Скоро гроза. Она боится грома. Знаю. Следил. Видел, как закрывала уши, когда небо трескалось в прошлый раз.
The sky is screaming tonight.
Тело зудит. Под ногтями — черное. Не грязь. Тень. Она копится там, где я трогал стены. Где ползал на четвереньках, слушая, как этажи выше стонут под ее шагами.
Can you hear me crawling?
Час близок. Надо выйти. Надо двигаться. Но ноги — свинец. Голова — стая ос.
Buzz. Cut. Repeat.
Она ждет. Не знает, что ждет. Но.
It’s already in her pulse.
Завтра газеты заворчат о пропавших. О шорохе за спиной. О том, как тьма иногда дышит в такт.
А я... я просто хочу, чтобы наконец стало тихо.
Сквозь шум — только её сердцебиение. Оно должно остановиться. Оно — ОСТАНОВИТ.
****
Дождь барабанил по крыше библиотеки, превращая окна в мозаику из стекающих капель. Джисон сидел в своем привычном углу, уткнувшись в томик Рильке, но слова расплывались перед глазами. В ушах все еще звенело эхо вчерашнего разговора с Минхо. «Ты — мой стих», — сказал он тогда, и эти слова, словно раскаленные угли, жгли изнутри.
Он провел пальцем по корешку книги, ощущая шероховатость кожи. Внезапно тень упала на страницу. Джисон поднял голову и увидел Гу Ён, держащую два стакана с паром. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, а под глазами залегли фиолетовые тени.
— Ты похож на призрака, — она поставила чашку капучино перед ним. — Спал хоть немного?
— Как сурок, — соврал Джисон, отодвигая книгу. На самом деле, он провел ночь, переписывая стихотворение, которое так и не сложилось. Черновики с смятыми строчками торчали из рюкзака, словно обрывки мыслей.
Гу Ён села напротив, обхватив ладонями свой стакан. Ее ногти были обкусаны до мякоти — привычка, возвращавшаяся в моменты стресса.
— Чонин спрашивал о тебе, — произнесла она, следя, как сливочная пена оседает на дно чашки. — Говорит, ты не заходил к нему три дня.
Джисон вздрогнул. После возвращения Чонина он дал себе слово быть рядом, но теперь его поглотил вихрь репетиций, стихов и... Минхо.
— Я зайду сегодня, — пообещал он, чувствуя укол совести. — Как он?
— Физически лучше. Сломанная рука заживает. Но... — Гу Ён закусила губу. — Он просыпается ночью с криками. Говорит, что видит тень с ножом.
Холодная волна прокатилась по спине Джисона. Он представил Чонина, сжимающегося в узкой больничной койке, пока за окном шелестит невидимый кошмар.
— Надо найти этого ублюдка, — прошептал он, сжимая стакан так, что пальцы побелели.
— Полиция бездействует, — Гу Ён потянулась через стол, касаясь его руки. Еë пальцы были холодными.
Холод
****
Дождь за окнами больничного крыла стекал по стеклу мутными ручьями, искажая очертания фонарей в саду. Чонин сидел, прижав колени к груди, его худые пальцы впивались в ткань пижамы. На столе у кровати стоял нетронутый поднос с едой — холодный суп с жирной плёнкой и компот, напоминающий разведённую акварель.
— Они не верят мне, — его голос звучал хрипло, будто перетёртый гравий. — Говорят, это посттравматический синдром. Что тень... её не существует.
Джисон переводил взгляд с дрожащих рук друга на шов на стене — кривую линию, напоминающую шрам. В палате пахло антисептиком и страхом, въевшимся в пластиковые шторы.
— Я верю, — он осторожно прикоснулся к одеялу, словно боясь раздавить хрупкую тишину.
Чонин медленно повернул голову. Его глаза — два потухших угля — впервые за неделю встретились с Джисоновыми.
— Она приходила сегодня. В три утра. — Он обхватил себя руками, начиная раскачиваться. — Стояла за шторой. Дышала... как мотор на холостом ходу. Я кричал, но медсестра сказала — ветер.
Снаружи хлопнула дверь, заставив обоих вздрогнуть. Джисон вскочил, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось как пойманная птица. В коридоре зазвучали шаги — размеренные, с лёгким скрипом кроссовок.
— Это он? — Чонин съёжился, втягивая голову в плечи. — Ты... чувствуешь? Воздух стал гуще. Как перед грозой.
Джисон приоткрыл дверь. Под тусклым светом люминесцентных ламп Минхо разговаривал с медсестрой, жестикулируя руками. В его волосах блестели капли дождя.
— Все в порядке, — Джисон обернулся, пытаясь улыбнуться. — Это Минхо. Он...
— Ли Минхо? — Чонин вдруг выпрямился, глаза расширились. — Ты... ты близок с ним?
Джисон почувствовал, как жар разливается по шее. Он потянул воротник свитера, внезапно ставший тесным.
— Мы... друзья. Почему?
Чонин схватил его за рукав, ногти впились в ткань.
— В тот день... когда Ёнсу... — он задыхался, слова спотыкались. — Я видел... чёрные кроссовки. С красными шнурками. Как у него.
Лёд пробежал по позвоночнику Джисона. Он машинально посмотрел в коридор — Минхо снял мокрую куртку, обнажив винно-красные шнурки на потрёпанных конверсах.
— Не может быть, — прошептал он. — Это совпадение. Половина студентов...
— Спроси его, — Чонин впился пальцами в его руку. — Где он был в ночь убийства. Спроси!
Дверь скрипнула. Минхо замер на пороге с бумажным пакетом в руках. Его улыбка погасла, когда он заметил их сплетённые руки.
— Я... помешал? — Он сделал шаг назад, запах свежеиспечённых вафель смешался с больничными ароматами.
— Нет! — Джисон вскочил, случайно опрокинув стакан с водой. Лужа поползла к краю стола, капли застучали по полу. — Мы как раз... Чонин, это же Минхо. Помнишь, я рассказывал...
— Где ты был 18 октября? — Чонин не отрывал взгляда от красных шнурков. Его голос звенел как натянутая струна. — В девять вечера. Когда Ёнсу...
— Чонин! — Джисон попытался прикрыть ему рот, но тот.
Минхо медленно поставил пакет на подоконник. Его лицо стало маской из мрамора.
— В хореографическом зале. С Феликсом и группой. До полуночи. — Он вытащил телефон, пролистал галерею. — Вот фото с репетиции. Видишь время на экране? 21:07.
Джисон мельком увидел снимок: Минхо в танцевальном трико, Феликс со смешным лицом на заднем плане. Датировано 18 октября. Чонин уставился на экран, потом резко отвернулся к стене.
— Уходите. — Его плечи затряслись. — Пожалуйста.
****
Джисон шагал через парк, где фонари, словно слепые стражи, молчали уже вторую неделю. Каждый хруст ветки под ногами отдавался в висках — ритм, совпадающий с биением сердца. В кармане жгло телефоном: три пропущенных от Минхо, два сообщения от Гу Ён. Он не открывал. Не мог. Слова Чонина висели в воздухе, как проволока с шипами.
Красные шнурки.
Он вспомнил, как неделю назад Минхо, смеясь, завязывал их у скамейки в университетском дворе. «Цвет вина, — говорил он, — цвет твоих губ после поцелуя». Джисон тогда отмахнулся, пряча улыбку в шарфе. Теперь эта деталь обрела лезвийную остроту.
****
В танцевальном зале пахло разогретым деревом и потом. Феликс, сгибаясь в растяжке у станка, поднял голову:
— Ищешь Минхо? Он сегодня...
— Нет. Тебя. — Джисон прислонился к стене, чувствуя, как узор обоев впивается в ладони. — Пока мы не в нашей комнате,хотел спросить. 18 октября. Вы репетировали до полуночи?
Феликс замер. Его отражение в зеркале дрогнуло:
— Да. Мы... — Он встал, вытирая шею полотенцем. — Почему спрашиваешь?
— Чонин. Он считает, что Минхо причастен к нападению.
Тишина наполнилась жужжанием ламп дневного света. Феликс подошел ближе, запах его одеколона смешался с горечью старых ран:
— Мы ушли вместе. Все трое. Минхо... он остался помочь мне с хореографией. — Глаза Феликса метнулись к двери. — Но в 22:30 я ушел. Он остался один.
Джисон почувствовал, как пол уходит из-под ног. Один. Целый час.
— Почему не сказал этого раньше?
— Он просил. Говорил, не хочет, чтобы ты... — Феликс сглотнул. — Не хочет тебя тревожить.
****
Комната тонула в синеве сумерек. Джисон сидел на краю кровати, сжимая в руках смятый черновик стихов. На стене тень от лампы дрожала, повторяя очертания лица Минхо — того, каким он запомнил его вчера: сдвинутые брови, жесткая линия губ, когда Чонин бросил обвинение.
Лжец.
Но разве ложь — это молчание? Минхо не сказал, что остался один. Не сказал, что час его жизни растворился в темноте пустого зала. Тем более он же был, тогда с ним под деревом, и спас Чонина. А может у него есть сообщиники? Джисон закрыл глаза, пытаясь представить: стоп-кадры из камер наблюдения, звук шагов по мокрому асфальту, силуэт....
Нет.
Его Минхо пахнет мятными леденцами и старыми книгами. Его Минхо смеется, запрокинув голову, когда Джисон читает плохие стихи. Его Минхо...
Чужой.
Он упал на подушку, впиваясь пальцами в простыню. В ушах звенело: «Ты — мой стих». Слова, которые Минхо прошептал тогда, в библиотеке, когда их пальцы случайно соприкоснулись над строкой Рильке. Джисон хотел верить, что это метафора. Но теперь сомнения разъедали душу, как кислота.
А если он выбрал меня не случайно? Если я... следующий?
Он вскочил, начав метаться по комнате. Руки сами потянулись к гитаре — черной, с царапиной на деке. Аккорд ля-минор прозвучал как стон. Джисон ударил по струнам, пока пальцы не заболели. Музыка превратилась в какофонию, в вой, в крик, который он не смел издать вслух.