Кофе и весна
Снег за окном общежития таял, превращаясь в мутные лужицы, отражающие серое небо. Джисон сидел на подоконнике, прижимая колени к груди, и наблюдал, как капли стекают по стеклу, словно слезы невидимого великана. Его губы всё ещё горели памятью о том поцелуе - вспышка солёного пота, сладость матчи, дрожь, пробежавшая по позвоночнику, как электрический разряд.
Он провёл пальцем по собственным губам, пытаясь разгадать этот ребус: как Минхо, всегда такой уверенный, сбился на полуслове; как его руки, привыкшие к точным танцевальным линиям, дрожали, словно подростковые; как зеркало, ставшее свидетелем их падения, теперь хранило призрачный отпечаток маркера в форме сердца.
"Пункт 5: разрешить другу красть носки в обмен на правду". Джисон усмехнулся, рисуя узор на запотевшем стекле. Всё в Минхо было парадоксом: он крал еду, но возвращался с тортом; нарушал границы, но создавал новые правила; говорил о свободе, а сам запутался в собственных метафорах.
Джисон закрыл глаза, вспоминая, как тело Минхо изгибалось в танце - не контролируемая машина, а стихия, бьющаяся о скалы разума. Он боялся этого. Боялся, что их дружба, такая хрупкая, как узор инея на стекле, растает под жаром чувств. Но ещё больше боялся, что однажды утром Минхо проснётся и поймёт: Джисон - всего лишь чёрно-белая тень в его цветном мире.
В кармане ждало смс, отправленное в пять утра: "Твои носки на верхней полке. Взамен прошу не стирать этот момент в прах". Джисон прижал телефон к груди, чувствуя, как тревога и надежда сплелись в тугой узел под рёбрами. Они стояли на краю пропасти, где каждое слово могло стать крылом или камнем.
А за окном весна подкрадывалась невидимыми шагами, превращая лёд в воду, страх - в возможность.
***
Неделя прошла в ритме маятника: утренние лекции, послеобеденные репетиции Минхо, вечера в библиотеке, где Джисон переписывал одно и то же стихотворение, зачёркивая строчки до дыр. Их встречи стали осторожным танцем - взгляд, отведённый в сторону; палец, случайно задевший запястье; смех, обрывающийся на полуслове.
В пятницу дождь сменился мокрым снегом. Джисон, спрятавшись в нише между книжными стеллажами, услышал знакомые шаги. Минхо шёл, держа перед собой огромный фолиант по истории балета, как щит.
- Ищу убежище от хореографа-садиста, - он плюхнулся на ковёр, разбросав вокруг себя листы с нотами. - Она хочет, чтобы я станцевал "Лебединое озеро" в стиле контемпорари. Представляешь? Принц-бунтарь с пирсингом.
Джисон фыркнул, закрывая блокнот:
- Ты бы ещё татуировку с росписью "Джисон был здесь" сделал.
- Идея! - Минхо щёлкнул пальцами, его кроссовки коснулись Джисоновых кед. - Кстати, о тебе. Профессор Хамада просила передать - твоё эссе о Цветаевой она хочет опубликовать в журнале.
- Что? - Джисон выронил ручку. - Но это же...
- Гениально? Согласен. - Минхо потянулся за упавшей ручкой, его рука скользнула по Джисоновой голени. - Она сказала: "Ваш анализ двойственности любви как пожара и ледника - это именно то, чего не хватает современной критике".
Джисон почувствовал, как тепло разливается от точки прикосновения. Он отодвинулся, упираясь спиной в полку с Булгаковым:
- Ты... зачем тебе всё это? Танцы, мои стихи, эти...
- Потому что ты мой музагет, - Минхо улыбнулся, подбрасывая в воздух ластик. - Без тебя мой танец - просто движение. А с твоими метафорами - история.
Внезапно из-за угла показался библиотекарь, старик в жилетке с орнаментом из кофейных пятен. Минхо схватил Джисона за руку, потащив за собой в узкий проход между стеллажами. Их плечи прижались к пыльным корешкам, дыхание смешалось с ароматом старой бумаги.
- Спрячемся, - прошептал Минхо, и его губы почти коснулись Джисонова уха. - Он ненавидит, когда я ем печенье в читальном зале.
Джисон замер, чувствуя, как биение сердца Минхо передаётся через тонкую ткань рубашки. В полуметре библиотекарь ворчал, переставляя книги, а они стояли, словно в ловушке собственной ауры. Минхо медленно повернул голову, его нос скользнул по виску Джисона, оставляя мурашки.
- Твой шампунь пахнет... мятой? - он прошептал, и губы коснулись кожи у края челюсти.
Джисон вдохнул резко, сжав пальцы на полке. Книга "Метаморфозы" Овидия с грохотом упала на пол. Библиотекарь взвыл:
- Кто здесь?!
Минхо, схватив Джисона за запястье, рванул к выходу, их смех эхом разнёсся под сводами читального зала.
***
Вечером они сидели на крыше филологического корпуса, где ветер разбрасывал лепестки ранней сакуры. Минхо, завернувшись в одеяло с совиным принтом, тыкал палочкой в термос с какао.
- Представь: я делаю кульбит, а вместо лебедя из-за кулис выезжает Феликс на самокате. Хореограф чуть не инфаркт схватила.
Джисон хихикнул, подбирая упавший лепесток. Розовый шелк трепетал на ладони, как живой.
- Ты невозможен. Когда спектакль-то?
- Через две недели. - Минхо вдруг серьёзно посмотрел на него. - Придёшь? Будешь моим... критиком.
- А если я скажу, что ты танцуешь как пьяный журавль?
- Тогда дополню образ красным носом. - Минхо потянулся, его стопа коснулась Джисоновой под кроссовком. - Серьёзно. Мне важно твоё мнение.
Джисон кивнул, наблюдая, как ветер играет чёрными прядями Минхо. Они сидели так, пока солнце не утонуло в чернильной туши ночи, а первые звёзды не проступили сквозь пелену облаков.
***
На репетицию Джисон принёс блокнот с новым стихотворением - "Танец на лезвии весны". Зал "Гелиос" сегодня пах краской - декораторы возводили абстрактную конструкцию из зеркал и стальных прутьев.
Минхо, в сером трико с разорванными рукавами, объяснял что-то танцорам. Увидев Джисона, он сделал знак звукорежиссёру. Заиграла музыка - тревожные виолончели, переходящие в рокот барабанов.
Джисон замер. Это был не танец - исповедь. Каждое движение Минхо кричало о борьбе: руки, рвущие невидимые путы; прыжки, обрывающиеся падением; паузы, наполненные дрожью мышц. В кульминации он упал на колени, обхватив голову, и замер, а зеркала множили его силуэт до бесконечности.
Зал взорвался аплодисментами. Джисон, не осознавая, вскочил. Его ладони горели, в глазах стояли слёзы. Минхо поднял голову, их взгляды встретились через толпу. Он улыбнулся - устало, искренне.
После репетиции Джисон ждал у служебного входа. Минхо вышел, с мокрыми от воды волосами, с синяком на ключице.
- Ну? - он дышал часто, как загнанный зверь. - Журавль?
- Гений, - выдохнул Джисон. - Это... я даже не...
Минхо схватил его за рукав, потащив за собой в подсобку с костюмами. Запах нафталина и пудры ударил в нос.
- Вот, - он сунул Джисону потрёпанный блокнот. На страницах - каракули, стрелки, заметки на полях: "Здесь нужен твой стих о льде", "Этот прыжок - про ту ночь в библиотеке".
Джисон перелистывал страницы, чувствуя, как комок растёт в горле. Всё это время Минхо превращал его слова в движение, боль - в красоту.
- Почему? - прошептал он.
- Потому что ты - мой стих, - Минхо прикоснулся к блокноту, закрыв ладонью Джисоновы пальцы. - А я - твой танец.
Их лбы соприкоснулись. В подсобке, среди призраков прошлых спектаклей, они дышали одним воздухом, смешивая слова и молчание.
***
Весна была вся в расвете сил. Джисон сидел под старым клёном, где ветер играл страницами его блокнота. Стихи упрямо не складывались - строчки оседали на бумаге, как пыль на пианино.
- Опять прячешься? - над ним возник силуэт Сынмина, держащего два стакана с раф-кофе. Его рыжие волосы сливались с закатом. - Чанбин спорит, что ты пишешь любовное послание к Минхо.
- Чанбин идиот, - Джисон прикрыл блокнот, но уголки губ дрогнули.
- Ага, идиот с 100% точностью, - Чанбин плюхнулся на скамейку, рассыпав крошки эклера. - Твои глаза бегают, как у кота, которого поймали за поеданием крема.
Джисон потянулся за кофе, пряча лицо за паром. Аромат кардамона смешался с тревогой.
- Он... Мы просто друзья.
- Друзья не замирают, когда их руки касаются в столовой, - Сынмин улыбнулся, подбрасывая вверх зефирку. - Вчера, когда Минхо передал тебе салфетку... Боже, я думал, ты взорвёшься.
Чанбин фыркнул, рисуя пальцем в воздухе сердечки:
- Вы как те герои из дорамы, которые 16 серий ходят вокруг да около. Надоело смотреть - хочется тряхнуть вас и крикнуть: «Поебитесь уже!»
Джисон покраснел, от услышанного призыва, от своего друга.
- Может, он... не уверен? - прошептал Джисон, сминая стакан.
- Не уверен? - Сынмин рассмеялся. - Парень танцевал с твоим стихом в руках на глазах у всей труппы. Если это не крик души...
Чанбин вдруг серьёзно посмотрел на него:
- Ты боишься, что всё изменится. Но иногда перемены - это просто новый шаг в танце.
***
Ты - пауза меж «люблю» и «боюсь»,
Вихрь, что манит в запретную высь.
Мы рисуем границы на зыбком ветру,
Чтобы завтра их смыло, как пыль на лице.
Твои пальцы - аккорды из тишины,
Собирают разбитые ноты весны.
Я шепчу в такт ударам: «Не смей уходить»,
Но слова застревают, как крик в пустоте.
Мы танцуем на лезвии прошлых зим,
Где мороз сплёл узоры из наших разбин.
Ты смеёшься, и лёд превращается в пар,
Оседая росой на ресницах кошмар.
Пусть огонь этот тайно храним о двух,
Не сожжёт мосты в одиноких науках.
Дай мне время, чтоб выучить шаг твой рискованный,
Превратить метафоры в ритм симфоничный.
Если завтра рассвет нас разведёт по углам,
Пусть останется танец, где мы - целым миром.
Не словами, а молнией сплетённых рук
Мы напишем конец, или вечно... Начнём