Решение неопределенности
Снежинки, застрявшие в ресницах Минхо, таяли от тепла его дыхания, превращаясь в крошечные алмазы. Его пальцы всё ещё касались щеки Джисона, словно боялись разорвать невидимую нить, натянутую между ними до предела. Вокруг витали запахи зимнего вечера — хвоя, мокрый асфальт и едва уловимый шлейф Минхо: ваниль и чернильные чернила из университетской библиотеки.
— Мы не можем... — Джисон отстранился, но не до конца, оставляя ладонь Минхо висеть в воздухе, словно замершую птицу. Голос его дрожал, смешиваясь с шёпотом ветра. — Я не хочу терять тебя как друга.
Минхо медленно опустил руку, сжав пальцы в кулак, будто пытаясь сохранить остатки тепла. Его взгляд скользнул по обледеневшим ветвям деревьев, где фонари рисовали жёлтые круги на снегу.
— А кто сказал, что потеряешь? — Он сделал шаг назад, давая пространство, но его тень всё ещё касалась подола куртки Джисона. — Мы же не играем в чёрно-белое кино, где есть только «друзья» или «влюблённые». Мир, знаешь ли, цветной.
Джисон фыркнул, подбородок дрогнул под слоем шарфа.
— Ты всегда усложняешь простые вещи. — Он провёл рукой по парапету, оставляя на снегу бороздки. — Вот есть правила: переступил черту — жди катастрофы. Мы переступили.
— И что, теперь всю жизнь стоять на цыпочках у этой черты, боясь пошевелиться? — Минхо наклонился, подбирая упавшую варежку Джисона. Его голос звучал мягко, как снег, падающий на шерстяную ткань. — Может, стоит нарисовать новую? Ту, где можно... — он замялся, впервые за вечер покраснев, — где можно иногда позволять себе больше. Без обязательств. Без ярлыков.
Тишина повисла между ними, наполненная криками ворон и далёким гудком поезда. Джисон закрыл глаза, представляя, как эти слова растворяются в морозном воздухе, превращаясь в туман. Он вспомнил прошлые дни в мучениях. Слишком многое стояло на кону.
— Как это будет работать? — спросил он наконец, глядя на снег, усеянный отблесками фонарей. — «Друзья, но с правом целоваться в морозные вечера»? Звучит как дешёвый роман.
Минхо рассмеялся, и этот звук, тёплый и знакомый, заставил Джисона невольно улыбнуться.
— Ну, если оформлять юридически, — он притворно задумался, подняв палец к небу, — то пункт первый: никаких ревностных сцен, если я кого-то приглашу на кофе. Пункт второй: право на объятия при температуре ниже нуля. Пункт третий...
— Прекрати, — Джисон толкнул его плечом, но уже смеялся, чувствуя, как камень тревоги в груди начинает крошиться. — Ты невозможен.
— Зато ты улыбнулся. — Минхо ловко поймал его руку, не отпуская. — Значит, договор вступает в силу?
Они замолчали, внезапно осознав близость. Снег падал медленнее теперь, будто время замедлилось, давая им возможность передумать. Минхо первым нарушил тишину:
— Мы можем просто... пробовать. Без спешки. Без ожиданий. Если станет невыносимо — отступим. — Его большой палец непроизвольно провёл по внутренней стороне запястья Джисона, вызывая мурашки. — Я не хочу терять тебя в любой роли.
Джисон вздохнул, наблюдая, как их дыхание сплетается в воздухе в единый узор.
— Ладно, — прошептал он, словно делая признание самому себе. — Но только если...
— Если?
— Если ты перестанешь красть мои носки. И есть мою еду в холодильнике.
Минхо закатил глаза, но ухмылка выдавала облегчение.
— Чёрт, это уже попадает под условия «невыносимо». Придётся терпеть.
***
Они шли обратно через парк, где фонари, обёрнутые гирляндами, бросали на снег разноцветные блики. Расстояние между ними то сокращалось до касания рукавов, то увеличивалось, будто невидимый маятник отмерял новые границы. У катка, где пары кружились под тихую музыку, Джисон неожиданно остановился.
— Помнишь, как ты учил меня кататься? — Он кивнул на лёд, где девочка в розовой шапке неуверенно держалась за бортик.
— Как забыть. Ты назвал меня садистом за то, что отпустил твою руку. — Минхо прищурился, имитируя обиду, но уголки губ дрожали от смеха.
— Потому что ты был садистом. — Джисон наклонился, чтобы завязать развязавшийся шнурок, и его голос прозвучал приглушённо. — Но тогда... тогда я впервые понял, что хочу проводить с тобой время. Даже если ты невыносим.
Минхо замер, наблюдая, как снежинки тают в чёрных волосах Джисона. Его рука непроизвольно потянулась поправить прядь, но остановилась в сантиметре, словно наткнувшись на невидимый барьер. Джисон выпрямился, поймав этот жест краем глаза, и тихо рассмеялся.
— Ты уже нарушаешь пункт о постепенности, — пробормотал он, но наклонил голову, позволяя Минхо закончить движение.
Пальцы коснулись кожи, холодные и нерешительные. Вокруг запахло жареным миндалем из ближайшего ларька, смешавшись с напряжением, витающим между ними.
— Прости, — Минхо отдернул руку, но Джисон поймал её, переплетя пальцы.
— Не за это, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то новое — шаткое, но искреннее. — Просто... не будем торопить события. Ладно?
***
На следующее утро университетская столовая встретила их гомоном и запахом пережаренного масла. Минхо, размахивая лотком с омлетом, протиснулся за стол, где Джисон уже рисовал что-то в блокноте.
— Твои художества всё мрачнее, — прокомментировал он, разглядывая абстрактные линии, напоминающие спутанные нити. — Не пора ли добавить красок?
Джисон прикрыл страницу ладонью, но ухмылка Минхо заставила его расслабиться.
— Это твой портрет. В стиле «ожидание кофе». — Он отодвинул блокнот, показывая схематичный набросок человека с чашкой в руках и термостатом вместо сердца.
— Остро, — Минхо фыркнул, отламывая кусок булочки. — Но где здесь моя легендарная харизма?
— Спряталась под слоем сарказма. — Джисон потянулся за салфеткой, и их пальцы ненадолго встретились.
Пауза.Миг. Никто не отдернул руку.
Феликс, появившийся как раз в этот момент с подносом, громко ахнул:
— Боже, вы опять в своём параллельном мире? — Он плюхнулся рядом, разбивая хрупкое равновесие. — Эй, Джисон, ты в курсе, что Минхо вчера три часа выбирал, какую песню поставить в сторис? Прям как...
— Феликс, — Минхо бросил в него бумажную салфетку, — твой талант разрушать моменты не знает границ.
Джисон засмеялся, и это был лёгкий, настоящий звук, развеивающий остатки неловкости. Пока Феликс с жаром рассказывал о вчерашней вечеринке, их взгляды встретились над чашками. И в этом молчаливом диалоге — улыбка, полуприкрытые веки, кивок — родилось что-то новое.
***
Солнечный свет, пробивающийся сквозь витражные окна университетской библиотеки, рисовал на дубовых столах переливающиеся узоры. Джисон сидел, уткнувшись носом в томик Бродского, пальцы нервно перебирали край страницы. Со вчерашнего утра в его блокноте поселился новый рисунок — сплетённые руки, где линии ладоней образовывали бесконечный лабиринт.
— Ты здесь как филин в дупле, — раздался знакомый голос. Минхо, одетый в чёрный водолазку, обтягивающую мышцы спины, присел на край стола, нарушая тишину. В руках он вертел тюбик с бальзамом для губ. — Три часа репетиции, а ты даже не заметил, как я вошёл.
Джисон вздрогнул, смахнув со лба прядь волос. Запах ванили и пота смешался с пыльным ароматом старых книг.
— Ты танцевал... с кем-то? — спросил он невпопад, тут же сжав зубы. Вопрос вырвался сам, как осколок тревоги.
Минхо приподнял бровь, медленно проводя бальзамом по нижней губе.
— С Кори из старшей группы. Ей нужно отработать поддержку для конкурса. — Он наклонился ближе, и Джисон увидел капельку пота у него на шее, исчезающую под воротником. — Ты же помнишь пункт первый договора?
— «Никаких ревностных сцен», — пробормотал Джисон, отводя взгляд к окну, где голуби клевали крошки. — Просто... не ожидал, что ты так быстро начнёшь им пользоваться.
Минхо замер, изучая его профиль. Внезапно он схватил со стола блокнот, листая страницы с каракулями.
— О, а это что? — он ткнул пальцем в рисунок, где две фигуры танцевали среди снежинок, их силуэты сливались в единый вихрь.
— Ты представлял нас на льду?
— Это метафора! — Джисон попытался выхватить блокнот, но Минхо ловко отклонился, его плечо коснулось Джисонового. — Просто... эксперименты с композицией.
— Композиция, говоришь... — Минхо прищурился, словно разгадывая шифр. — А вот эти спирали вокруг фигур — это случайно не границы нашего «договора»?
Джисон фыркнул, но уголки губ дрогнули.
— Ты слишком много анализируешь. Дай сюда.
Их пальцы встретились на обложке блокнота. На мгновение тишину нарушил только тикающий где-то часы. Минхо первым разжал хватку, его мизинец слегка дрогнул.
— Ладно, не буду мучить, — он встал, потянувшись так, что мышцы спины напряглись под тканью. — Сегодня в семь у тебя семинар по поэзии Серебряного века?
— Откуда...?
— Твой график на холодильнике. — Минхо ухмыльнулся, поправляя рюкзак. — Зайду после, если хочешь. Принесу тот торт с матчей, который ты ворчал, что я съел.
Он уже отошёл на пару шагов, когда Джисон окликнул:
— Минхо.
Тот обернулся, и луч света упал ему на ресницы, превращая их в золотые нити.
— Ты... не садист, когда учишь танцевать.
Губы Минхо дрогнули в едва заметной улыбке.
— Знаю.
***
Вечерний коридор филфака пах мокрым паркетом и лавандой из аромадиффузора. Джисон, прижимая к груди стопку книг, услышал за спиной ритмичные шаги.
— Ты опоздал на четыре минуты, — Минхо, запыхавшийся, с коробкой в руках, догнал его. Его волосы были влажными от снега, превращаясь в острые чёрные перья. — Профессор Хамада уже начала?
— Ты правда пришёл на семинар? — Джисон уставился на него.
— А что? Я культурный. — Минхо открыл коробку, демонстрируя кусочек зелёного торта. — Держи, пока не растаял.
В аудитории, украшенной портретами Ахматовой и Мандельштама, Минхо устроился на последней парте, развалившись как кот на подоконнике. Джисон, пытаясь конспектировать лекцию о метафорах у Цветаевой, ловил краем глаза, как пальцы Минхо отбивают невидимый ритм по столу.
— ...и здесь мы видим, как любовь сравнивается с пожаром, который «и снегом не затушить», — профессор Хамада, женщина с седыми косами, обвела аудиторию взглядом. — Кто сможет привести пример подобной антитезы из современного контекста?
Джисон потянулся было рукой, но Минхо внезапно вскочил, словно его ударило током.
— «Ты — лёд, который плавится в моих ладонях, но режет, если сжать слишком сильно», — процитировал он ровным голосом.
Все повернулись, а Джисон замер с открытым ртом.
— Интересно, — профессор прищурилась. — Ваше имя?
— Ли Минхо, танцевальный факультет. — Он поклонился с преувеличенной театральностью. — Это из стихотворения моей... друга.
Джисон покраснел до корней волос. Это были строки из его старого блокнота, который Минхо якобы «случайно» нашёл месяц назад.
— Прекрасный пример, — кивнула профессор. — Мистер Ли, в следующий раз поднимайте руку.
Когда лекция закончилась, Джисон набросился на Минхо в пустом коридоре:
— Ты что, совсем спятил?!
— Зато ты не уснул, — Минхо лениво улыбался, прислонившись к стене с плакатом «Язык — душа нации». — Видел, как твои уши покраснели, когда я сказал «друг».
— Это не... — Джисон замялся, сжимая книги. — Ты не имел права...
— Прости, — Минхо внезапно выпрямился, его голос потерял игривость. — Я хотел... понять. Твой мир. Эти метафоры, строчки... как ты видишь всё.
Джисон замер. Снег за окном падал медленнее, будто прислушиваясь.
— Зачем?
— Потому что ты — как тот самый цветной мир, о котором я говорил. — Минхо сделал шаг вперёд, его тень накрыла Джисона. — Сложный. Со множеством оттенков. И я... хочу научиться их различать.
Они стояли так близко, что Джисон видел, как дрожит капля пота на виске Минхо — след от танцев. Запах ванили смешивался с горьковатым ароматом матча-торта.
— Ты... — Джисон сглотнул. — Ты сегодня нарушил два пункта.
— Какие? — Минхо приподнял бровь, но уголки губ дрожали.
— Пункт третий: не смущать меня публично. И пункт... — он сделал шаг назад, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, — пункт четвертый: не быть слишком искренним после девяти вечера.
Минхо рассмеялся, и звук этот, тёплый и немного хриплый, заполнил пространство между ними.
— Придумал на ходу? Ладно, виновен. — Он протянул коробку с оставшимся тортом. — В качестве компенсации.
***
Они шли через заснеженный двор, где фонари в форме старинных фонарей бросали кружевные тени. Минхо рассказывал о репетиции — как Алина чуть не уронила его в прыжке, как хореограф кричал про «страсть, а не расчет». Джисон слушал, украдкой наблюдая, как жесты Минхо повторяют линии танца — широкие взмахи рук, резкие остановки.
— А ты? — Минхо внезапно обернулся. — Что с тем стихотворением, где «лёд и пламя»?
Джисон споткнулся о невидимую кочку.
— Ты же сказал, что это... несерьёзно.
— Я соврал. — Минхо остановился у фонтана, замёрзшие струи которого напоминали хрустальные деревья. — Оно... напомнило мне, как ты катаешься на коньках. Собираешься в комок, когда боишься упасть, но всё равно едешь вперёд.
Джисон ощутил, как тепло разливается под шарфом. Он потрогал замёрзшую фигуру фонтана, и лёд жёстко впился в кожу.
— Я почти дописал его, — прошептал он. — «Ты — танец, в котором я теряю ритм/ Но музыка зовёт продолжить...».
Минхо замер. Вдруг он снял перчатку и приложил ладонь к ледяной скульптуре, рядом с Джисоновой рукой.
— Холодно, — пробормотал он. — Но красиво.
Их пальцы почти соприкасались на льду, разделённые миллиметрами. Джисон видел, как дыхание Минхо смешивается с его собственным, образуя облачко, которое медленно растворялось в темноте.
— Завтра, — сказал Минхо внезапно, — у нас генеральная репетиция в зале «Гелиос». Если хочешь... можешь прийти. Посмотреть, как мы «нарушаем границы» в танце.
Джисон кивнул, не доверяя голосу. Когда они разошлись — Минхо налево, к общежитию танцоров, он направо, к филологическому корпусу — снег начал падать гуще, заметая их следы, но не стирая дрожь, что бежала по спине от прикосновения к льду.
***
Зеркала в зале «Гелиос» отражали бесконечные копии тел, движущихся под резкие аккорды скрипки. Джисон, прижавшись к дверному косяку, наблюдал, как Минхо в обтягивающем чёрном трико взмывает в воздух, его тело выгибается в немыслимой параболе.
— И пять-шесть-семь! — кричал хореограф, женщина с седым ирокезом. — Минхо, меньше контроля! Ты же не робот!
Минхо приземлился, капли пота летели с кончиков волос. Его взгляд метнулся к дверям, и он едва не споткнулся, заметив Джисона.
— Перерыв! — рявкнула хореограф, и Минхо ринулся к выходу, схватив полотенце.
— Ты пришёл, — он тяжело дышал, запах соли и разогретых мышц окутал Джисона.
— Ты... — Джисон сглотнул, глядя на вздувшиеся вены на его руках. — Ты выглядишь, как...
— Как мокрый вампир? — Минхо вытер лицо, оставляя красные полосы на коже. — Спасибо, стараюсь.
Они сели на скамейку у окна. Минхо протянул бутылку воды, и Джисон, не думая, отпил. Горлышко было тёплым от его губ.
— Почему ты всегда танцуешь так... — Джисон искал слово, — так болезненно?
Минхо замер, катая бутылку между ладонями.
— Потому что танец — это конфликт, — сказал он наконец. — Между тем, что хочет тело, и тем, что велит разум. Как у тебя в стихах — лёд и пламя.
За окном завыл ветер, и Джисон вдруг понял: они оба говорят об одном. Только Минхо — телом, он — словами.
— Покажи мне, — вырвалось у него прежде, чем успел передумать.
Минхо поднял бровь.
— Ты хочешь... чтобы я тебя сейчас танцевал?
— Нет! Я... — Джисон сжал край скамьи. — Покажи, как ты видишь те стихи. «Лёд и пламя».
Тишина. Потом Минхо встал, протянув руку.
— Дай мне ладонь.
Его пальцы обхватили запястье Джисона, холодные от бутылки. Минхо начал двигаться медленно, как будто под воду, его тело изгибалось, то отталкиваясь от невидимой стены, то падая вперёд. Джисон, словно марионетка, следовал за рывками, чувствуя, как его собственные мышцы протестуют против непривычных движений.
— Здесь, — Минхо прижал его ладонь к своей груди, где сердце билось как птица в клетке, — пламя.
Минхо замер, его пальцы дрожали на запястье Джисона. Воздух в зале стал густым от напряжения, будто зеркала впитывали каждое их движение, умножая его на тысячи отражений.
— Пламя... — повторил он тише, словно боясь спугнуть хрупкость момента. Его голос смешался со скрипкой, выводившей за окном жалобную мелодию метели. — А знаешь, почему оно не гаснет?
Джисон попытался отвести руку, но Минхо прижал её сильнее. Сквозь тонкую ткань танцовщика пульсировало тепло, напоминающее биение крыльев пойманной бабочки.
— Потому что... — Джисон заговорил, но слова застряли в горле, когда Минхо провёл его ладонью вдоль рёбер к спине, заставляя пальцы скользнуть по влажной коже.
— Потому что лёд — это не враг. — Минхо повернул Джисона к себе, их лица оказались в сантиметре друг от друга. В его глазах плясали блики от гирлянд, обвивавших потолочные балки. — Он просто... рамка. Чтобы пламя не спалило всё дотла.
Джисон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Запах пота и ментолового геля для мышц перебил аромат матчи из торта, всё ещё витавший между ними.
— Ты... — он сглотнул, пытаясь отыскать хоть каплю сарказма в этом жесте, но Минхо смотрел серьёзно, как никогда. — Ты сейчас говоришь о танце или...
— О нас. — Минхо отпустил его руку, но не отошёл. Капля пота скатилась с его подбородка на пол, оставив тёмную звёздочку на полированном полу. — Мы же как этот дуэт — ты держишь меня от безумия, я не даю тебе замёрзнуть.
Зазвонил таймер хореографа. Минхо вздрогнул, словно вынырнув из транса, и резко отпрянул. Джисон, всё ещё чувствуя на ладони отпечаток его кожи, машинально сжал пальцы в кулак.
— Ли Минхо! — прогремело по залу. — Ты с нами или в облаках?
Минхо бросил последний взгляд на Джисона — быстрый, как вспышка фотоаппарата — и рванул к группе, оставив за собой шлейф растерянности.Дождь сменился ледяной крупой, колючей как иглы дикобраза. Джисон шёл к общежитию, кутаясь в шарф, который всё ещё пах ванилью. В кармане ждал смс: «Приходи в 23:00. Тренажёрный заброшен. М.».
Он остановился у двери с табличкой «Танцоры. 2 этаж», слушая, как сквозь дерево пробивается ритмичный стук. Внутри пахло разогретой пластикой матов и лавандовым спреем.
— Ты опоздал на семь минут, — Минхо, в серых спортивных штанах и обтягивающей футболке, крутил плечами перед зеркалом. На полу валялись гири и обёртки от протеиновых батончиков. — Думал, не придешь.
— А ты ждал? — Джисон прислонился к шведской стенке, наблюдая, как мышцы спины Минхо играют под светом неоновой лампы.
— Ждал. — Минхо повернулся, держа в руках портативную колонку. — Хотел показать... не то, что днём. Без зрителей.
Он включил музыку — медленную, с виолончельными аккордами, напоминающими крики чаек. Движения его тела стали плавными, словно он плыл сквозь толщу воды. Джисон замер, узнавая в жестах линии своего стихотворения: руки, обнимающие пустоту, резкие повороты головы, будто пытается поймать невидимые слова.
— Это... — Джисон шагнул вперёд, когда Минхо упал на колени, выгнув спину в неестественной арке. — Это же строчка про «ритм, который теряется»...
Минхо поднял голову, дыхание сбивчивое.
— Ты понял. — Он улыбнулся устало, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Я неделю слушал твои записи, пытался перевести в движение.
Джисон присел рядом, касаясь пальцами его вздувшихся вен на запястье. Кожа была горячей, почти обжигающей.
— Зачем?
— Потому что ты никогда не поверишь словам. — Минхо схватил его руку, прижав к своей грудине, где сердце колотилось как сумасшедшее. — Вот. Чувствуешь? Это не танец. Это... крик. Крик о том, что я...
Он замолчал, резко вскочив. Внезапно схватил маркер с подоконника и подбежал к зеркалу. Быстрыми движениями стал писать поверх своего отражения:
_Пункт 5: разрешить другу красть носки в обмен на правду._
— Правду? — Джисон встал, читая кривые буквы, которые расплывались от конденсата.
Минхо обернулся, маркер замер в воздухе.
— Да. Сегодня. Когда я танцевал с Кори... — он сделал паузу, глядя на свои кроссовки, — я представлял тебя. Всё время. Её руки были твоими, её смех — твоим. И я... испугался.
Джисон почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он прислонился к холодному зеркалу, где их отражения теперь разделяла строчка маркера.
— Нарушил пункт первый, — пробормотал он, но голос дрогнул.
— Зато соблюл пятый. — Минхо шагнул вперёд, закрывая расстояние. Его пальцы дрожали, когда он коснулся Джисоновой щеки. — Ты всё ещё хочешь... медленно?
Ответом стал поцелуй — неловкий, солёный от пота и сладкий от остатков матчи. Маркер упал на пол, оставив кляксу в форме сердца. Где-то за окном завыла сирена, но они уже не слышали ничего, кроме смешанного дыхания и тиканья часов, отсчитывающих секунды до рассвета.