Не тревожь моё небо

Оставляя Брайана позади, я вбегаю по лестнице на второй этаж, перепрыгивая сразу по три ступеньки. Замкнув дверь спальни на замок, я кидаю рюкзак на пол и, разрываемая злостью, начинаю суетливо ходить из одного угла комнаты в другой. За недолгую поездку домой, во время которой ни я, ни Брайан не решились заговорить друг с другом, я многое имела возможность обдумать. Поначалу я считала, что этот вечер я проведу в агонии, при этом сокрушаясь, что же мною было сделано или сказано не так, раз Александр так жестоко поступил со мной. Я отчаянно пыталась найти причину, по которой его чувства ко мне столь разительным образом изменились. Я искала в себе изъяны и проблемы, из-за которых он отстранился и оправдано причинил мне боль. Но я так и не смогла найти те несовершенства, которые могли бы объяснить его поступок и слова.

И затем он мне позвонил. Я была искренне удивлена его столь скорому звонку, но ответить и откровенно с ним поговорить я не могла, поскольку рядом сидел сокрушённый случившемся Брайан. И я сбросила звонок. А затем спустя всего несколько секунд я стала получать от него одно сообщение за другим, в которых Кинг либо извинялся за сказанное, либо молил позволить ему передо мной объясниться. И от его сообщений я пришла в настоящее недоумение.

Страх, что чувства парня ко мне утихли и он хочет со всем покончить, практически исчез. Однако недолгое мгновение мне льстило понимание, что в разлуке со мной Александр смог пробыть всего лишь полтора часа, ведь едкая боль от его решения сначала причинить боль, а лишь после открыться, приводит меня в настоящее бешенство.

— Да пошёл ты... — я с кипящей внутри яростью говорю, когда вижу на загоревшемся экране телефона входящий звонок от Александра и игнорирую его.

Теперь настал его черёд страдать от неведения. Я никогда не хотела причинять ему боль, но сейчас я не могу поступить иначе. Я хочу отплатить ему той же монетой, прежде чем мы вновь сойдёмся, дабы впредь он знал, какого это — терзать свою душу догадками и мыслями о завтрашнем дне, который может стать последним для нас, как для пары.

Но я знаю, что вся моя убеждённость в правильности собственного поступка иссякнет, стоит мне взглянуть на Кинга. Я ложусь на кровать, прикрывая глаза, и провожу руками по волосам, которые парень так любит поглаживать и перебирать во время долгих разговоров по вечерам. Я стала настолько зависимой от того счастья, которое он мне дарит, что спустя всего лишь час с момента моего решения устроить ему пытку молчанкой, я хочу ему позвонить и узнать, готов ли он также как и я забыть о неприятном разговоре, который произошёл этим днём. И от этой слабости мне становится тошно от самой себя. Я ведь никогда не была столь чувствительной и зависящей от другого человека девушкой. Но отныне Александр является моей главной и пугающей слабостью, от которой невозможно отказаться. Никогда бы не подумала, что за столь короткий промежуток времени кто-то сумеет так глубоко забраться мне под кожу.

Когда наступает вечер, я отказываюсь спускаться к ужину, ссылаясь на сильное недомогание. В действительности же меня бросает в дрожь от перспективы провести целый час в компании Брайана, который так подавлен и разбит предательством Риверы. Хорошо зная характер своего братца, я могу утверждать, что этот вечер он будет хранить гнетущее молчание, обдумывая случившееся и их с Бонни прошлое. Но затем, когда боль станет неудержимой, он будет кричать, избивая стены. И будучи не до конца уверенной, когда именно наступит вторая фаза его горя, я решаю его сторониться, ибо не желаю вновь стать жертвой его горечи и боли.

Выйдя из ванной комнаты и пальцами разглаживая влажные после душа волосы, я вновь обращаю внимание на свой телефон, который последний час разрывается из-за звонков и сообщений Александра. К концу дня обида на него становится не столь пекущей, а потому мне приходится отключить телефон, дабы избавиться от соблазна ему ответить и всё простить. Взглянув в сторону окна, я решаю, что завтрашний школьный день я просто обязана пропустить. Потому как у меня с детства слабый иммунитет, мне достаточно лишь одну ночь проспать с открытым настежь окном, чтобы слегка простыть. Поэтому я крайне редко, но прибегаю к этому методу, чтобы остаться дома и избежать невыполнимый тест по нелюбимому предмету. Но сегодня я засыпаю, чувствуя как холодный ветер обдувает меня со спины, из-за нежелания видеть Александра.

Как я и рассчитывала, утром я просыпаюсь за час до будильника, поскольку тело изнывает и дрожит от холода. Игнорируя сковывающую слабость, я, укутавшись в тёплый плед, закрываю дрожащими руками окно и иду на поиски Ричарда или Гвинет, дабы сообщить одному из них о кошмарном самочувствии. Когда я сталкиваюсь с уже готовым к началу этого дня Ричардом, я с болезненным видом перечисляю свои преувеличенные симптомы и прошу его позволить мне остаться дома. Мужчина с недоверием вслушивается в мои слова, но когда он заботливо касается моего лба и замечает исходящий от меня жар, он сам настаивает на том, чтобы до конца недели я не переступала порог дома. Всё же после осенней пневмонии, из-за которой несколько недель я провела под присмотром врачей, сейчас он с крайней серьёзностью относится к моему недомоганию и простуде. Настолько, что он готов отложить все дела и остаться дома, чтобы присматривать за мной сегодня. Но я поспешно уверяю его в том, что подобной необходимости нет.

— Постой. Прежде чем поднимешься к себе в спальню, зайди в гостиную, — просит меня Ричард, когда я подхожу к винтовой лестнице. — Алекс приехал ещё полчаса назад и ждёт тебя там. Уж больно сильно он хочет с тобой поговорить.

Когда он сообщает мне, что Кинг находится в соседней комнате, я тут же забываю о своём недуге и широко распахнутыми глазами смотрю на недоумевающего из-за моей реакции мужчину. Ричард пытается деликатно расспросить о причинах моей бурной реакции на присутствие парня в нашем доме, но я лишь мягко прошу его держать Александра подальше от меня. Мужчина, на секунду опешивши от моей просьбы, вдумчиво кивает и уверяет меня, что он с ним сейчас же поговорит. И я ухожу в свою спальню, зная, что Ричард сдержит своё слово и мне не стоит переживать о нежелательной встречи с Кингом этим утром.

Ступив босыми ногами на ковёр, я подхожу к окну, ожидая через минуту увидеть покидающего дом Александра. Но по прошествии пяти минут, я понимаю, что Ричард либо завёл с парнем долгий и серьёзный разговор, либо добродушно пригласил его присоединиться к завтраку, на что тот не посмел ответить отказом. Задёрнув шторы, я подхожу к постели и, изнывая от чудовищной головной боли, выпиваю несколько таблеток. Сменив ночную рубашку на зимнюю пижаму, я меряю температуру, которая по итогу не кажется мне серьёзной, и лишь после засыпаю.

Однако спустя несколько часов, когда я пробуждаюсь от причудливого из-за жара сна, я понимаю, что несмотря на ранее принятые таблетки, моё самочувствие в разы ухудшилось. Жалея, что я убедила Ричарда отправиться на работу, я медлительно из-за ломоты во всём теле спускаюсь за чашкой кофе и сильнодействующими медикаментами на первый этаж. Но ощутив на полпути, как сквозняк из-за неожиданно открывшейся входной двери бросает по телу озноб, я останавливаюсь и оборачиваюсь на чьи-то шаги.

— Господи, выглядишь как вышедший из могилы труп, — говорит вернувшийся из школы Брайан, когда рассматривает мои растрепавшиеся волосы и дрожащую фигуру, что окутана белым махровым пледом. — Если настолько паршиво себя чувствуешь, возвращайся в постель.

— Мне нужно... — я сиплым голосом хочу объяснить зачем спустилась вниз, но братец меня прерывает.

— Иди к себе. Я принесу, всё что надо, — он с внезапной заботой уверяет, когда подталкивает меня в сторону лестницы. — А что тебе кстати надо? — он с глупой улыбкой своевременно спрашивает, прежде чем скрывается за поворотом.

Когда я перечисляю список лекарств, в которых сейчас нуждаюсь, Брайан обещает ничего не перепутать и не забыть, и я поднимаюсь наверх, при этом впервые испытав досаду из-за отсутствия в доме лифта. Укутавшись в одеяло, я прикрываю глаза ладонью, ибо даже слабо пробивающийся из-за плотных штор солнечный свет слепит меня, вызываю сильную тошноту и головную боль.

— Что это? — я с озадаченным видом спрашиваю зашедшего в спальню Брайана, в руках которого находится небольшой поднос с несколькими напитками, лекарствами и едой.

— Тёплое молоко с мёдом, таблетки, что ты сказала принести, вода и что-то полезное, но вероятно не особо приятное на вкус, — он с толикой брезгливости заглядывает в тарелку с супом, когда перечисляет, что им было принесено.

— Я не просила тебя о еде.

— Ты нет, но родители сказали, чтобы я разогрел для тебя суп, когда ты проснёшься.

— Я это есть не собираюсь, — я утверждаю, морща нос от специфического запаха бульона.

— А у тебя выбора нет. Папа сказал либо принудить, либо силой накормить. И если у меня не получится, то уже он с ложкой и кастрюлей этого супа поднимется к тебе и лично заставит есть, — Брайан с весёлостью описывает мне последствия моего отказа, и я с удручённым видом берусь за ложку.

— С чего вдруг ты улыбчивой такой? Много причин для радости после того, что произошло вчера? — я бестактно и раздражённо говорю, и он тут же замолкает, садясь на край моей кровати.

— Если вы с Алексом ни о чём не догадывались всё это время, то это не значит, что я также как и вы был слеп.

— Ты всё это время знал?! И... И что?.. Тебя совсем не смущает её измена? — я с возгласом спрашиваю его, находясь в полном недоумении из-за его осведомлённости. Я ведь знаю точно, что он никогда не был сторонником полигамных отношений. Даже наоборот, он категорично высказывался против такой любви. Но что же изменилось сейчас?

— Ешь суп, пока он не остыл.

— Ты правда знал об этом с самого начала? — я убираю столовый прибор в сторону, когда задаю очередной вопрос. И стоит мне получить утвердительный кивок в ответ, как я полностью теряю веру в свой рассудок. Быть может от высокой температуры мне всякие глупости мерещатся?

— Послушай, Нила, — после затянувшегося молчания начинает Брайан. — У Бонни крайне тяжёлая ситуация дома. И её родители... Ты ведь знаешь, что её родители конченные на всю голову уроды?

— Я не понимаю как это связано.

— Они обанкротились несколько лет назад. Но старый друг их семьи внезапно решил им финансово помочь. Оплатил учёбу Бонни, выкупил их дом и позволил им в нём жить. Даже деньги на достойную и привычную им жизнь каждый месяц перечисляет. А Бонни он с особенной одержимостью одаривает подарками и деньгами. Чертовски благородно с его стороны, не правда ли? — он с едким сарказмом в голосе произносит, и мне становится ясно, что на первый взгляд альтруистические замашки некого Маркуса скрывают в себе омерзительный подтекст. И стоит Брайану продолжить, как я понимаю, что не беспричинно мужчина с самого начала казался мне жутким и неприятным. — Ей было шестнадцать, а ему двадцать восемь, когда он слишком часто начал искать с ней встречи наедине. Поначалу он вёл себя безобидно, аккуратно. Но полное безразличие со стороны её родителей развязало ему руки, и он начал к ней по-настоящему приставать. Как любой ребёнок Бонни в ужасе пошла к матери за защитой. Но знаешь, что родители ей сказали, когда узнали о его домогательствах? Они сказали ей не возникать и с благодарностью принимать знаки внимания, иначе по её вине они все окажутся на улице ни с чем. И Бонни их послушала.

— Прошу, скажи мне, что он её не... — я шепчу, с трудом переваривая сказанные Брайаном слова. Уж лучше бы она бесстыдно изменяла, чем подобная реальность, в который она годами была вынуждена существовать, при этом мастерски скрывая ото всех.

— Нет, но он поцеловал Бонни за неделю до её совершеннолетия. Он пригласил её к себе на домашнюю вечеринку и буквально заявил свои права на неё. И ей не оставалось ничего другого, кроме как смириться и начать мне врать о причине её хандры и постоянных слёз, — он рассказывает, сжимая кулаки. — Но в конечном итоге это враньё начало сводить её с ума. Когда мы прилетели в Париж... мы страшно поругались, и она в порыве чувств призналась, что видится с другим за моей спиной. Я был вне себя из-за услышанного, поэтому тут же бросил её и с криками ушёл.

— Брайан... — я разочаровано, но понимающе произношу его имя.

— Я вышел из номера на три минуты, чтобы успокоиться. Но не смог и решил вернуться. Хотел высказать ей всё, что я думаю о её измене. Когда я вошёл в номер, Бонни стояла у открытого окна, захлёбываясь слезами. Клянусь, Нила, она думала о том, чтобы спрыгнуть. То, как она отскочила от подоконника, когда увидела меня...

— Но сейчас ей ведь стало лучше? — я спрашиваю, чувствуя, как от услышанного в груди что-то оборвалось. Вчера Ривера казалось мне такой лучезарной и счастливой. Её глаза радостно блестели, а лицо украшала прелестная улыбка. Но всё это оказалось лишь прекрасной маской, за которой она прятала глубокие страдания и страх.

— Да. Когда я обо всём узнал... Моя осведомлённость лишила её многих мук, — Брайан шепчет.

Я опускаю глаза на тарелку с остывшим супом и, помешивая ложкой плавающие овощи в бульоне, разрываюсь между жалостью и состраданием к Бонни и презрением к себе. Я ни в коем случае не утаиваю обиду на Риверу из-за того, что она скрыла от меня столь травмирующее событие её жизни. Но я корю себя за то, что столько месяцев не замечала внутренние страдания подруги, потому как была слишком увлечена Кингом и собой.

— Мы можем что-нибудь для неё сделать, чтобы помочь? — я спрашиваю братца, после того как оставляю пустую посуду на прикроватной тумбочке.

— Разве что убить родителей Бонни и поотрывать все конечности этому Маркусу, чтобы он больше не смел её касаться, — с пугающей жестокостью говорит он, за что тут же получает мой укоризненный взгляд в ответ. — Шучу, — он безэмоционально произносит, из-за чего я понимаю, что подобные фантазии всё же посещают его разум.

— Обещай не делать глупости, Брайан, — я настойчиво прошу его, потому как знаю, что он может сотворить настоящую дурость, последствия которой могут стать непоправимыми.

Братец делает глубокий вдох, на секунду устремив странный взгляд к потолку, а после обещает, что никто не пострадает в ходе его плана по спасению Риверы. От его намерения вмешаться в семейную драму девушки я заметно удивляюсь. Но любое беспокойство отступает из-за робкой надежды, что мучениям и страданиям Бонни может наступить конец.

Проследив за тем, как я выпиваю таблетки и ложусь в постель, Брайан в своей манере швыряет мне в лицо дополнительное одеяло и, забрав поднос с посудой, говорит отдыхать. Дверь за ним закрывается, и обессиленная долгим и откровенным разговором я решаю провести день за просмотром сериала. Однако одолевшая меня к вечеру тяжёлая лихорадка лишает меня всяких сил, и я неподвижно лежу с закрытыми глаза в постели, изнемогая от ломоты во всём теле. Когда меня находят в таком состоянии Ричард и Гвинет, они, придя в сильное волнение, вызывают семейного врача. Когда пришедший в мою спальню мужчина осматривает меня, а затем сокрушает своим заключением, что моя простуда может вновь перейти в пневмонию, я готова закричать в голос от собственного безрассудства.

Будучи буквально запертой в своей спальне, я полторы недели провожу в агонии. Но не только из-за ужасного самочувствия, но и от мыслей, что я так страдаю по вине глупого желания избежать встречи с Александром в школе. И в особенно тяжёлые ночи, когда мне кажется, будто я близка к смерти, моё лицо пылает. Но не по причине высокой температуры, а от стыда и гнева на себя и собственную глупость.

— Как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивает Гвинет, когда уже по традиции заходит в мою спальню перед сном.

— Мне правда уже намного лучше, — я отвечаю, откладывая книгу в сторону, и приподнимаюсь в постели.

Со дня как я заболела прошло почти две недели, и вот уже как пару дней я иду на поправку. Да вот только ни Ричард, ни Гвинет не хотят обращать внимание на отсутствие жара и кашля, а потому раздумывают над тем, чтобы следующую неделю я также провела в четырёх стенах своей спальни, что меня больше не устраивает. Желая ускорить моё выздоровление, они буквально заперли меня в моей комнате, дверь в которую могут открыть либо они, либо доктор. И если поначалу мне было всё равно на самоизоляцию из-за кошмарного самочувствия, то сейчас я хочу выйти наружу и наконец покончить с накопившимися за это время недомолвками с Бонни и Александром.

Поскольку вопрос о посещениях даже не рассматривался, общаться с подругой я могла исключительно по телефону. А поскольку обсуждать столь деликатную тему о её семье через переписку или видеозвонок мы обе не хотели, мы решили отложить этот разговор до моего выздоровления. Что же касается Александра...

За последние две недели Кинг получил от меня лишь одно сообщение, в котором я просила его о перерыве. Терзать его чувством вину у меня не входило в планы, но я слишком боялась затрагивать случившееся в подсобке, ведь из-за возросшей по вине плохого самочувствия раздражительности я неминуемо привела бы любой разговор по душам к невиданной ранее катастрофе. Александр со смиренным пониманием отнёсся к моей просьбе и с того дня больше не пытался мне звонить.

Однако полностью уйти в режим затишья он всё же не смог, и вот уже как две недели он привозит мне цветы с иногда виноватыми, иногда шутливыми, а иногда нежными записками, которые мне передаёт либо радостная Гвинет, либо хмурый Ричард.

— Ты и вправду стала выглядеть здоровее, — Гвинет вдумчиво говорит, и я перевожу взгляд от стоящего на прикроватной тумбочки букета гортензий к тщательно изучающей градусник женщине. — Я тогда завтра вызову доктора. Если и он скажет, что ты идёшь на поправку, тогда с карантином можно будет закончить.

— Слава богу, — я вздыхаю от облегчения, стоит ей произнести столь сладкие для слуха слова.

— Не будь столь драматичной. Не будь твоё здоровье таким слабым, мы бы не прибегали к таким мерам. Обещай впредь одеваться по погоде. Ты заставила нас сильно поволноваться. Ещё одной твоей пневмонии сердце Ричарда точно не выдержит. Пора бы ему уже пропить курс успокоительных что ли... Слишком много стресса, — она, качая головой, задумчиво говорит, под конец больше обращаясь к самой себе, чем ко мне.

Когда Гвинет проверяет наличие воды и тёплых напитков в моей спальне, она желает мне доброй ночи и уходит. И на следующее утро, когда доктор заявляет, что болезнь отступила и обо мне больше нет причин так тревожиться, я впервые спускаюсь на первый этаж, чтобы присоединиться к семейному обеду. Во время трапезы разговор ведёт преимущественно Ричард. Он произносит эмоциональную речь о важности здоровья, ибо порой даже юный организм не в силах справиться с запущенной простудой. Когда он получает от меня и Брайана обещание отныне быть ответственней к своему здоровью, следом заговаривает Гвинет. И она, в отличие от своего порой слишком серьёзного супруга, говорит о более приятных вещах. А именно — она сообщает, что во время их командировки в Лондоне, в которую они отправятся уже на следующей неделе, они планируют посетить купленную для Брайана и меня квартиру, в которой мы будем жить во время учёбы в университете.

— На данный момент ремонт ещё не закончен, но я сделаю для вас фото ваших спален. Там такой прекрасный вид на парк! Просто загляденье, — Гвинет ангельским голоском пропевает, когда описывает наш с Брайаном дом на ближайшие пару лет. — У Брайана комната больше. Но зато у тебя, Нила, будет собственная терраса. Конечно, мы...

— Пап, мы можем поговорить? — Брайан с внезапной резкостью прерывает восторженный лепет воодушевлённой женщины.

Потому как мой братец во время субботнего обеда вёл себя достаточно отстранённо и задумчиво, никто не удивляется его несдержанной просьбе о личном разговоре. Когда Ричард кивает, и они вместе поднимаются в его кабинет, я смотрю им вслед, при этом с трудом подавляя желание подслушать их разговор. Гвинет замечает мою неусидчивость, а потому делает замечание и взывает к тактичности. Я со вздохом повинуюсь и под её довольный взгляд тянусь за дополнительной порцией салата. Гвинет с упоением следит за тем, с каким аппетитом я сегодня ем, ибо из-за болезни я сильно похудела. Её серьёзно беспокоит моя резкая потеря веса, а потому сейчас она, женщина, которая славится своим страхом перед лишними калориями, всё больше и больше накладывает мне на тарелку еды. И лишь когда я прошу её остановиться, она с виноватой улыбкой прекращает.

Потому как после обеда Гвинет всегда отправляется на одиночное занятие по йоге, а после — на встречу с новыми подругами, она прощается со мной до вечера и уходит. Я также не задерживаюсь в столовой. Но прежде чем подняться наверх и возможно подслушать часть разговора Брайана и Ричарда, я заглядываю в мастерскую, дабы отыскать мой любимый роман. Когда книга находится в общем беспорядке на столе, я замечаю мазок синей краски на обложке и с раздосадованным видом выхожу из комнаты. Рассматривая испачканную по моей вине тканевую обложку книги и гневно ворча на саму себя, я, не глядя по сторонам, иду к лестнице. Как вдруг меня окликают по имени, и я оборачиваюсь, чтобы встретиться взглядом с нежданным гостем.