Не тревожь моё небо

Таким я себе его и запомнила. Маленький, тихий, невзрачный и немного грязноватый городок, население которого составляет не больше семи тысяч человек. Те же дома, те же улочки. Будто время в этом месте остановилось давным-давно, но никто так и не заметил. Несмотря на то что каждое место кажется мне знакомым, воспоминания о моём детстве до сих пор до ужаса размытые и нечёткие. Когда мы проезжаем между частными домами, дети, играющие прямо посреди узкой дороги, пугливо разбегаются в разные стороны и с любопытством рассматривают необычайно дорогой для таких мест автомобиль. Поскольку за всю ночь Александр сделал всего одну небольшую остановку для сна, я предлагаю сразу же заселиться в единственный в городе приличный отель, дабы он мог отдохнуть как следует. Кинг соглашается, допивая остывший кофе, а я надеюсь, что пока он будет спать, я успею разузнать всё, что мне нужно, в одиночку. Городок маленький, и поэтому мне не нужен ни автомобиль парня, ни деньги на такси, ведь квартира находится в пешей доступности от отеля.

— До какого числа вы собрались снимать номер? — спрашивает прокуренным голосом немолодая и утомлённая долгой сменой работница стойки регистрации, и я в который раз убеждаюсь, что не следовало мне ожидать первоклассное обслуживание в захудалом и пустующем отеле.

Потому как во всём отеле есть лишь один приличный люкс, мы с Александром, за неимением другого выбора, решаем жить вместе. Поначалу перспектива провести долгую ночь в одном номере с Кингом меня ужасает, ибо мною было прочитано несметное количество романов, в которых схожие ситуации приводят к тому, что вынужденные соседи не смыкают глаза до самого утра. И отнюдь не из-за бессонницы... Но Александр, также осознавая неловкость сложившейся ситуации, благородно уступает мне отдельную комнату с кроватью и соглашается спать на диване. Его жертвенность принимается мной с благодарностью, и тревога отступает.

— До завтрашнего дня, — Кинг отвечает, оперевшись рукой о ресепшн, и устало потирает глаза.

— Второй этаж, налево. Всего доброго, — женщина протягивает нам ключ от номера и всего на секунду на её тонких безжизненных губах появляется натянутая, вымученная улыбка.

Поскольку лифт находится в нерабочем состоянии, мы поднимаемся на второй этаж с вещами по пыльной лестнице. Надеюсь, что в номере будет чуть чище. Александр, который более изнеженный и привередливый, нежели я, на удивление не озвучивает своё отвращение и недовольство по этому поводу вслух. Смею предположить, что он так вымотан долгой дорогой, что готов спать даже в таком гадюшнике. Лишь бы постельное бельё было чистым, а остальное можно перетерпеть, ведь это всего лишь на одну ночь.

— Когда ты собираешься озвучить мне причину, по которой мы оказались в этом... месте? — не без доли брезгливости интересуется парень, когда осматривается вокруг и присаживается на довольно-таки приличный и большой диван, на котором ему предстоит провести эту ночь.

— Я ведь сказала, что это не твоё дело. Просто подожди меня здесь, пока я всё не улажу.

В сотый раз повторять одно и то же утомительно, поэтому я незаметно закатываю глаза и ухожу от этого разговора в ванную комнату. Поскольку времени на то, чтобы всё выяснить, у меня немного, я наспех принимаю горячий душ, а затем одеваюсь потеплее. Затянувшееся грозовыми тучами небо предвещает сильный дождь. Но когда я собранная подхожу к двери, я, на недолгое мгновение задержавшись у порога, оборачиваюсь и смотрю на Александра, который уже подготовил своё спальное место ко сну.

— Я просто хочу сама во всём разобраться, — я напоследок говорю, потому как признаю, что ранее я была чересчур резкой и грубой с ним, а он точно этого не заслужил. Как-никак, без его помощи я бы здесь не оказалась.

— Как скажешь, Нила, — я слышу его шёпот, прежде чем покидаю номер отеля.

Пока я иду быстрым шагом к квартире, которую возможно приобрёл для меня Ричард, внутри меня всё сжимается от предвкушения. А всё потому, что нынешние жильцы смогут помочь мне найти ответы на волнующие вопросы. Когда я подхожу к довольно-таки приличному жилому комплексу, я бросаю все силы на поиски квартиры, в надежде что разговор пройдёт успешно. Да вот только все мои чаяния рушатся, ведь после пятиминутного стучания в дверь мне никто не открывает. Неужто этим всё и закончится? Проделать такой долгий и утомительный путь для того, чтобы постучать в дверь и не получить ответ... Но прежде чем я успеваю разочаровавшись уйти, из соседней квартиры выходит пожилой мужчина лет шестидесяти пяти и с интересом поглядывает на меня. Он догадался, что это я так неистово стучала в дверь, поэтому он и одаривает меня подобным взглядом. Осознавая, что он может мне рассказать о местонахождении жильцов, я спрашиваю, где сейчас находится хозяин квартиры, на что он отвечает:

— Вы о Дженне? Она, должно быть, ещё на работе.

— Дженна?.. — я с лёгкой ноткой волнения его переспрашиваю.

— Да, Дженна Гилберт. А вы, прошу прощения, кем ей приходитесь? Я вас раньше тут не встречал.

От его слов я на пару минут впадаю в ступор. Дженна Гилберт? Он только что назвал имя моей тёти, старшей дочери бабушки? Но... Как такое может быть? Как она может являться хозяйкой квартиры, будучи простым учителем школы? Меня окутывает лёгкая паника, и, желая найти объяснение услышанному, я в конечном счёте больше огорчаю себя, нежели успокаиваю.

— Как я могу её найти? — я, едва совладав с эмоциями, спрашиваю у него.

— Вам достаточно обернуться, — он мне отвечает и одними глазами указывает на открывшиеся двери лифта, после чего возвращается к себе в квартиру.

Я оборачиваюсь и замечаю идущую мне навстречу женщину, которая так увлечена телефонным разговором, что напрочь не замечает меня. Может моя тётка и постарела за эти восемь лет, но я её всё равно узнала. У Дженны, которую я помню по стоящим у бабушки дома фотографиям, всё те же тёмные пушистые волосы, широкая челюсть и нос с небольшой горбинкой, из-за чего её схожесть с бабушкой максимальна.

— Я тебе перезвоню, — она говорит, стоит ей встретиться со мной взглядом, и убирает телефон в карман. — Ты ещё кто такая? Чего у квартиры мое?.. — Дженна с раздражением ко мне обращается, однако, лучше всмотревшись в моё лицо, она узнаёт меня и замолкает на полуслове. — Нила, — она с читаемым в глазах изумлением протягивает моё имя, прижав ладонь к губам.

— Может объяснишь откуда у простой учительницы деньги на трёхкомнатную квартиру в центре города?

— Ч-что? — она с заметной нервозностью переспрашивает.

— Отвечай на вопрос.

— Нила, детка, давай зайдём внутрь и поговорим. Мы ведь столько лет не виделись! Не будем же мы в коридоре стоять как не родные. Я как раз только из пекарни пришла. Выпьем кофе с выпечкой и всё обсудим, — Дженна с приветливой, но неестественно широкой улыбкой ко мне подходит, желая переменить тему разговора. Она пытается меня приобнять за плечи, но я не позволяю ей ко мне даже подойти.

— Отвечай на вопрос, — я уже с читаемым гневом в глазах говорю, ибо мне нужны ответы.

Дженна достаточно быстро понимает, что я не намерена с ней по-семейному болтать за кружкой кофе, и белеет, когда раздумывает над следующими словами.

— Послушай, Нила... Я всегда держалась в стороне от происходящего в доме мамы, а потому мистеру Нерфолксу нечего с меня взять, — в конечном итоге она начинает говорить с очевидным волнением в голосе. — Я была лишь сторонним наблюдателем, как и все. И лишь после смерти мамы я получила в наследство эту квартиру, а вместе с этим и доступ к её деньгам. Клянусь, я никоим образом не была причастна к тому, что было, — она отчаянно пытается защититься, тем самым переложив всю ответственность на человека, который не может ни опровергнуть, ни подтвердить её слова.

— Гори в аду, Дженна, — я говорю в ответ на её объяснения, после чего поспешно ухожу, ибо я нашла ответ на свой вопрос, а находиться с ней в одном помещении мне невмоготу.

Я буквально выбегаю из здания и, резко потеряв силу в ногах от осознания подлинности документов Ричарда, опускаюсь на рядом стоящую скамью. Обрывочные мысли о тяжёлом детстве носятся в голове сумбурным вихрем, и я прикрываю глаза, дабы обуздать их и обдумать следующий шаг. Нельзя опустить руки, когда я оказалась настолько близка к раскрытию правды о моём прошлом. Я делаю глубокий вдох, дабы окончательно отогнать от себя желание поспешно вернуться в Нью-Йорк, и цепляюсь за последнюю надежду, которой являются болтливые соседи.

Быть может с момента, как я исчезла с родной улицы, прошло больше семи лет, но я убеждена, что есть те, кто по-прежнему помнят бабушку и меня. Как-никак в городках, как этот, развлечений совершенно нет, а потому люди склоны от скуки обсуждать старые скандалы и драмы чужих семей. Воодушевившись мыслью, что пережитые мной невзгоды всё также свежи в памяти бдительных соседей, я в порыве чувств выравниваюсь и спешно иду в сторону дома, который часто приходит ко мне в ночных кошмаров.

«Как же он изменился», — проносится у меня грустная мысль, когда я стою перед заросшим густой травой участком, где едва ли можно разглядеть мой старый дом. Пока я осматриваюсь вокруг, каждая минута моего непростого и одинокого детства встаёт у меня перед глазами. Вспоминаются дни, когда я разрисовывала мелками уже заросшую травой плитку, бродила по заднему двору и разглядывала деревья, при этом безнадёжно надеясь увидеть белку.

— Вам что-нибудь нужно, юная леди? — слышится чей-то голос, который возвращает меня в действительность.

Я поворачиваю голову к источнику звука и вижу женщину в преклонном возрасте, которая стоит на веранде и с любопытством разглядывает меня. Мне требуется всего мгновение, дабы посмотреть в её уставшие глаза и узнать в седовласой старушке ту самую соседку, которая в особенно голодные дни спасала меня небольшими свёртками еды.

— Меня просто интересует история этого дома. Могу я спросить, что за семья здесь раньше жила?

— А зачем это Вам? — она спрашивает, а я подхожу к веранде её дома и при этом придумываю причину своей заинтересованности.

— Просто любопытно. Моя семья только переехала в этот город, и я пару раз слышала, как люди всякие вещи говорили об этом месте.

— Да, семья здесь жила непростая, — она задумчиво отвечает, поглядывая на прогнивший дом.

— А что было с ней не так?

— Предлагаю выпить чашечку чая за беседой, ведь эта история отнюдь не простая и короткая, — она открывает дверь шире и одним лишь кивком головы предлагает мне зайти внутрь.

При мысли, что она охотно согласилась рассказать мне историю моей семьи, моё сердце на мгновение замирает. Я поднимаюсь по небольшой лесенке и захожу внутрь дома, попутно благодаря соседку за её гостеприимство. Как и во всех старых домах, внутри стоит затхлый, не очень приятный запах сырости и почему-то чеснока, но я к нему быстро привыкаю. И когда старушка разливает по чашкам горячий чай, я чувствую лишь отчётливый аромат трав и резкий запах лимона. Она некоторое время расспрашивает про меня и мою семью, но я аккуратно увожу разговор от себя и ненавязчиво напоминаю ей причину, по которой я здесь. И к моему облегчению, она прекращает бессмысленные расспросы обо мне и приступает к рассказу, изредка останавливаясь, дабы сделать глоток горячего чая.

— Я переехала в этот дом вместе со своим мужем, когда мне было всего девятнадцать лет. Но уже тогда здесь по соседству жила Бернадетт. О мёртвых плохо не говорят, но... она была крайне неприятной личностью. Не скажу, что она была отвратительной, скорее невыносимой. До ужаса скандальная и упрямая женщина была, — она на секунду останавливается, чтобы сделать глоток чая, а я молчаливо соглашаюсь с её словами, ведь бабушку и вправду звали Бернадетт, да и характер у неё был весьма тяжёлый, отчего многим она не приходилась по душе. — Мужа у неё и в помине не было, поэтому смею предположить, что обе дочки были от разных мужчин. Старшую зовут Дженна, а младшую — Николь, — и тут моё сердце замирает. Это первый раз, когда кто-то упоминает мою маму в разговоре. Пусть даже имя, но мне почему-то чертовски приятно слышать, когда о ней кто-то хоть что-то говорит. — Кстати, младшенькая на тебя очень была похожа. Тоже светленькой и хрупкой девочкой была. Жаль только, что она пустилась во все тяжкие в столь юном возрасте.

— Что вы имеете в виду? — я чересчур эмоционально переспрашиваю, но старушка, к счастью, этого не замечает.

— У неё была дурная слава, если ты понимаешь о чём я, — она уклончиво отвечает, не желая вдаваться в подробности, однако я настаиваю на ответе. — Она безудержно предалась разврату и с малых лет была с мужчинами за деньги. От этого даже её наркомания больше не кажется столь аморальным делом, — она со вздохом отвечает, при этом осуждающе качая головой, а я на какое-то время забываю как дышать.

Нет, этого не может быть. Это просто сплетни. Моя мама не могла быть проституткой, которая не гнушалась употреблять наркотические вещества! Старушка, должно быть, спутала её с другой. Однако вопреки своему ярому желанию воскликнуть и опровергнуть её обвинение, я всё же не могу не сопоставить услышанное с воспоминаниями о сотне таблеток, которые мне в детстве прописывали доктора, с которыми Ричард в тайне от меня шептался после медицинских обследований, на которые Брайана почему-то так часто, как меня, никто не водил.

— Целых два года мой бывший муж пользовался услугами Николь. Когда я узнала об этом, я едва рассудка не лишилась. Неделю не могла ни есть, ни спать, ведь ей едва исполнилось девятнадцать, когда у них это закрутилось. Тогда все соседи только об этом и судачили, ведь я со скандалом вышвырнула этого подлеца из дома, — она говорит с будто ещё не прошедшей обидой на бывшего мужа, и затем смотрит в сторону окна, через которое виднеется задний двор моего старого дома. — Николь всегда была красавицей и обворожительной сердцеедкой нашего небольшого городка. Этого у неё уж точно было не отнять. Одноклассники теряли голову, стоило ей только взглянуть на них, а девчонки от зависти пускали о ней просто омерзительнейшие слухи. Но затем она встретила того парнишку Джо, что жил в нескольких кварталах от больницы, и слухи стали неопровержимой правдой. Он познакомил её с наркотиками и проституцией, и она стала падшей женщиной в свои юные восемнадцать лет. Поначалу я её жалела и молила сойти с этого грешного пути. Но совсем скоро стало ясно, что она избрала этот путь с широко открытыми глазами, и я оставила попытки как-то повлиять на её судьбу, — старушка подытоживает рассказ о юных годах моей мамы, после чего приступает к совершенно не интересующей меня истории Дженны, которая, в отличие от своей сестры, считалась неприветливой дурнушкой.

Я вполуха слушаю о посредственных успехах моей тёти в университете и неотрывно смотрю на сверкающий стерильной чистотой деревянный пол. Во мне по-прежнему нет душевной силы признаться самой себе, что мои идеализированные фантазии о безупречной и непорочной маме только что разбились о жестокую реальность, в которой мне не удалось отыскать оправдание или же смягчающие обстоятельства для неё. Я даже подумать не могла, что моя склонность превозносить семью во время ночных мечтаний однажды приведёт меня к столь болезненному столкновению с пороками человеческого бытия.

— Не могу сказать, как это произошло — пожилая леди вновь возвращается к моей маме, и я поднимаю глаза с пола на неё, — но в двадцать четыре года Николь забеременела. Один лишь Бог знает, был он её клиентом или же они встречались. Но я с уверенностью могу сказать, что даже будучи в положении она продолжала употреблять и заниматься «этим делом» с постоянными клиентами, которые вечно ошивались у её дома, что стоит напротив моего, — старушка говорит, указывая на обжитый небольшой коттедж, который возвышается у конца дороги. — А Джордж, паренёк её, был этому только рад. Наркоторговцем он был, — она шепчет мне, зачем-то при этом по сторонам оглядываясь. — Она клиентов своих к себе приводила, а он там же им свой товар продавал. Как понимаешь, таким детей точно рожать нельзя было. Но Николь ребёнка всё же оставила и, слава Богу, вроде здорового родила. Однако ты и сама должна понимать, что для таких, как они, всё могло закончится лишь трагедией. Спустя год они, находясь в наркотическом опьянении, сели за руль машины и ожидаемо разбились.

— И что стало с их ребёнком? — я дрожащим голосом задаюсь вопросом о себе. Изначальное намерение разузнать о возможности вмешательства Ричарда в моё детство забывается, и я ногтями впиваюсь в своё предплечье, дабы физическая боль помогла мне отвлечься от той невыносимой боли, что скрывается в словах старушки о моей семье.

— Бернадетт хоть и противостояла рождению ребёнка, но в конечном счёте она взяла её под свою опеку, — она отвечает, и я из последних сил делаю вид, будто её слова не разрывают моё сердце на куски. — Я надеялась, что смерть младшей дочери образумит её, но в действительности это лишь всё усугубило. Она совсем не занималась своей внучкой. Нина, кажется, — старушка неверно вспоминает моё имя, а после разливает дополнительную порцию чая по чашкам и продолжает. — Девочка постоянно ходила в старом тряпье, несмотря на то что какие-то деньги в семье были. Из-за этого другие дети считали бедняжку изгоем и часто издевались. А порой к этим издевательствам присоединялась сама Бернадетт, которая, как мне кажется, винила внучку в смерти её Николь. Стоило ей выпить, как она приходила в ярость по малейшему пустяку и избивала малютку всем, что только под руку ей попадало. Я до сих пор помню, как она по пьяни избила её палкой за то, что та разрисовала оставленный блокнот. Господи, как громко та девочка кричала. Я никогда не забуду этот истошный вопль боли и мольбы остановиться.

— Но разве полиция и органы опеки не должны были вмешаться, раз её так сильно избивали? — в моём голосе слышится неприкрытая надежда, что она преувеличивает действительность. Бабушка в самом деле находила подзатыльники и шлепки действенными способами повлиять на мои детские капризы. Однако мне трудно вспомнить хотя бы один удар, который мог сопровождаться криками и крупными слезами. Но моя надежда разбивается, когда старушка отрицательно качает головой, и я откидываюсь на спинку кресла, прикрыв глаза.

— Я не единожды обращалась в службы, но из этого ничего не выходило. К тому же... она была дочерью проститутки, с которой в нашем религиозном городке никто не хотел иметь дело. И как результат, на её побои все смотрели как на вынужденную меру, на которую шла Бернадетт, дабы воспитать её достойным человеком, — она вздыхает и с тихим звоном ставит блюдце на кофейный столик. — Бедняжка... Она была всего лишь маленьким испуганным ребёнком, и они не имели право как-либо оправдывать жестокость и несправедливость по отношению к ней. Какого бы она не была происхождения.

— Неужели её детство было настолько тяжёлым?

— Боюсь, что так. Помню, однажды она бродила по двору и с любопытством заглядывала в окна моей кухни. Я была занята готовкой, и вдруг увидела её голодные глаза. Хоть я и была бедна, как церковная мышь, я всё-таки угостила её кусочком пирога, и то, как жадно она его ела, впервые сподвигло меня подумать, что быть может причина её худобы заключается отнюдь не в отсутствии аппетита, как раньше мне казалось. Не знаю, забывали ли её кормить, или же нарочно морили голодом. Однако после этого я хоть и изредка, но пыталась её подкармливать.

На время старушка умолкает, чтобы перевести дыхание. Мне же минута дана на то, чтобы проглотить ком в горле и утереть выступившие в уголках глаз слёзы. Я просто не могу себе позволить разрыдаться прямо здесь, ведь на сей раз Александра не будет рядом, чтобы утешительно обнять и нежно пожалеть меня.

— Но вопреки всему Николь была любимым ребёнком Бернадетт, — с вдумчивым видом говорит старушка. — Именно поэтому в годовщину её смерти она всегда страшно напивалась. И в конце концов скорбь по дочери свела её в могилу. Говорят в тот день она по глупости смешала алкоголь с каким-то наркотиком и умерла, не приходя в сознание. Жаль только её внучку. Столько натерпеться в столь нежном возрасте, — она вздыхает с грустью. — Но поговаривают, что после смерти Бернадетт её удочерила просто неприлично богатая и влиятельная семья. Надеюсь, они её не обижают, и теперь она в порядке.

— Вот как... — я шёпотом протягиваю, ибо если скажу хоть слово в полный голос, то непременно разрыдаюсь. — Который час? — после недолгого молчания и неоднократных попыток взять себя в руки мой голос всё равно дрожит, но старушка списывает мою реакцию на не присущую мне впечатлительность. — Уже поздно, мне пора идти. Спасибо за чай. До свидания, — я спешно с ней прощаюсь и выбегаю из дома на улицу, на которой ничего дальше своего носа разглядеть нельзя, ибо наступила кромешная темнота.

Осознание того, что у соседки не было ни единой причины мне нагло лгать в лицо, убивает, ибо услышанное причиняет мне боль такой силы, что душа раскалывается на мелкие кусочки, а ноги совсем не держат. Слёзы начинают катиться по щекам, стоит мне сделать всего несколько шагов в неизвестность, и вдруг я вновь слышу голос старой леди, который озвучивает те слова, которые я хочу навеки позабыть.

«Он познакомил её с проституцией, и она стала падшей женщиной в свои юные восемнадцать лет. Противостояла рождению ребёнка. Наркоторговцем он был. Бернадетт винила внучку в смерти её Николь», — вихрям проносятся выворачивающие моё сердце наизнанку слова старушки, и я в истерики сжимаю уши, в попытке их как можно скорее заглушить.

Беззвучный плач усиливается, но обжигающие кожу слёзы утирает с моего лица хлынувший внезапно дождь. Затянутое чёрными тучами небо предвещает сильный ливень, и я на ватных ногах иду к лавочке, дабы укрыться от тяжёлых капель под кроной одиноко стоящего размашистого дуба. Я неподвижно сижу на холодном металле и мёртвым неподвижным взглядом смотрю себе под ноги. Прерывистые воспоминания и слова соседки, словно пазлы, сходятся воедино, и я вижу полную картину своего детства, которое я отныне нахожу безрадостным и абсолютно несчастным. Несправедливые упрёки бабушки отныне объясняются её пристрастием к алкоголю вперемешку с ненавистью ко мне. А разрешения бродить по пустым дорогам города глубокими ночами отныне оправдываются не её заслуженным доверием, а полным безразличием ко мне. Какой же я была все эти годы дурой, раз воображала себя хоть кем-нибудь из них любимой...

— Какого чёрта, Нила?! — слышится озлобленный знакомый крик, и я поднимаю опустошённый взгляд на тяжело дышащего Кинга, одежда которого полностью промокла от дождя. — Я весь вечер ищу тебя. Ты где была?! — он вопит, будучи в не себя от злости, а я кусаю себя за внутреннюю сторону щеки, дабы вновь не разрыдаться. Однажды он уже видел моё залитое слезами лицо. Второй раз ему это видеть ни к чему.

— Ждала, когда дождь закончится, — я говорю сиплым голосом после минутного молчания, впоследствии которого я поняла, что Александр настаивает на моём ответе.

— Он закончился полчаса назад, — с раздражением замечает он. — Телефон почему выключен? Я пытался дозвониться, но ты сперва сбрасывала мои звонки, а потом и вовсе отключила его. Или ты думала, что я не замечу твоё четырёхчасовое отсутствие и буду спокойно отдыхать в том клоповнике? О чём ты вообще думала?! Ты ведь обещала, что будешь держать меня в курсе! — он в ярости кричит, почему я не сразу, но всё же понимаю, что парень отчитывает меня отнюдь не из-за своей вредности, а потому что он всё это время элементарно беспокоился обо мне. И моё раздражение, которое у меня появилось после его первого недовольного вопля, заменяет некая благодарность.

— Я... — стоит мне только рот открыть, дабы оправдаться перед ним, как Александр перебивает меня, не желая даже слушать мои объяснения и отговорки, и продолжает читать нотации, которые, я уверена, будут длиться целую вечность, если его вовремя не заткнуть.

— Ты хоть понимаешь чего мне стоило тебя здесь найти? Да я буквально весь город!.. — он свирепствует, и на сей раз его перебиваю я.

В попытке заставить его умолкнуть, я подхожу к нему и, не проронив ни слова, крепко обнимаю. Я смыкаю руки за его спиной под влажной от дождя курткой, и, прижавшись к его груди, чувствую согревающий жар его тела. Сам Кинг не сразу отвечает мне взаимностью. Будто ему требуется время, дабы осмыслить происходящее и свыкнуться с мыслью, что я способна так открыто проявить необходимость в его близости. Но спустя секундное колебание его руки всё же касаются моей спины, и он крепче прижимает дрожащую от холода меня к своей груди. Так мы и стоим посреди пустой дороги в полной темноте. Александр бережно водит руками по моей спине, а я, как могу, оттягиваю конец объятий, ведь затем мне понадобится найти ложное оправдание своему порыву оказаться в его руках. Не могу же я сознаться, что я чувствую себя настолько паршиво, что сейчас мне просто необходима его поддержка. И когда Кинг в итоге медленно отстраняется от меня, запаниковавшая из-за необходимости правдоподобного и скорого объяснения я говорю ему глупейшую вещь в своей жизни.

— Холодно просто, — я робко шепчу, сделав от парня несколько шагов назад. Понятия не имею, что со мной не так, но я только что в самом деле пыталась оправдать эти объятия тем, что замёрзла. — Надеюсь, твоя машина недалеко? — я поспешно спрашиваю, дабы опередить справедливый вопрос опешившего парня: «Ты дура?».

— Эм... нет, я пешком шёл, — в его голосе слышится непрозрачная растерянность, но он, к счастью, воздерживается от расспросов.

К отелю мы идём в гробовой тишине, разве что сильный ветер колышет кроны деревьев, из-за чего раздаётся приятный для слуха гул. Испытывая возникшую между нами неловкость из-за чувственных объятий, я до конца пути не отваживаюсь даже украдкой взглянуть на рядом шагающего Александра. И когда мы переступаем порог нашего номера, вымотанная событиями сегодняшнего дня я отказываю обеспокоенному моим самочувствием Кингу в совместном ужине и скрываюсь в отдельной комнате, дабы в покое и тишине обдумать вскрывшуюся правду. Я не планирую, уткнувшись лицом в подушку, разрыдаться, однако мне просто необходимо оказаться наедине со своей болью, которая, словно старая рана, дала о себе знать в момент предательской слабости.