7.
Мы припарковались прямо у входа в «Espoir». Это было одно из тех крошечных заведений, которые прячутся в тени кирпичных многоэтажек, и если ты не знаешь о его существовании, то легко можешь пройти мимо.
Милли выглядела так, будто опаздывает не на смену в кофейне, а на спасение мира от неминуемой гибели. Я же, наоборот, не спешила. Мне хотелось прочувствовать этот момент — момент, когда я на пару часов превращаюсь из мировой звезды в просто «ту девчонку, которая пришла выпить латте».
Когда мы подошли к двери, Милли судорожно копалась в сумке, пытаясь найти ключи или пропуск, хотя дверь была уже открыта. Я мягко подтолкнула её плечом.
— Эй, расслабься. Дверь открыта.
Она сделала глубокий вдох и толкнула тяжелую дубовую дверь с медной ручкой в виде виноградной лозы. Над головой мелодично звякнул старый колокольчик — не резкий электронный писк, а приятный, глубокий звук, который сразу задавал тон всему месту.
Боже, этот запах. Как только мы переступили порог, меня накрыло волной ароматов: свежеобжаренные кофейные зерна, терпкая корица, нотки домашней выпечки с яблоками и какой-то едва уловимый шлейф старой бумаги и сушеной лаванды. Это был запах уюта. Настоящего, непритворного уюта, которого так мало в холодных залах аэропортов и стерильных номерах отелей.
— Ох, Милли! Наконец-то! — раздался голос из глубины зала.
Я огляделась. «Espoir» был воплощением мечты любого интроверта-художника. Здесь не было яркого, бьющего в глаза света. Вместо этого — мягкое, янтарное сияние гирлянд с крупными лампами развешанных под самым потолком. Стены — грубый, местами облупившийся красный кирпич, почти полностью скрытый за полками с книгами и картинами. Я присмотрелась: на стенах висели работы студентов, и, кажется, я узнала пару набросков в стиле Милли в дальнем углу.
Мебель была разномастной, будто её собирали по всем антикварным лавкам города. Бархатные кресла цвета глубокого изумруда соседствовали с потертыми кожаными диванами и высокими деревянными табуретами у барной стойки. Пол был выложен старой плиткой с причудливым геометрическим узором, который местами стерся от тысяч шагов посетителей.
Боже как же я обожаю такие простые места.. Намного больше чем дорогущие рестораны с показушным и неуместным интерьером.
— Извини, Джеки! Я... я задержалась в колледже! — Милли почти бегом направилась к стойке, за которой стоял высокий мужчина лет тридцати с аккуратной бородой и в татуировках на руках.
Джек поднял глаза от кофемашины, собираясь, видимо, прочитать ей лекцию об ответственности, но его взгляд упал на меня. Он замер. На секунду в кафе повисла та самая тишина, которой я всегда немного опасаюсь. Он лишь медленно моргнул, перевел взгляд на Милли, потом снова на меня и едва заметно кивнул.
— Вижу, у тебя была уважительная причина, — произнес он с легкой хрипотцой. — Проходи, переодевайся. Посетителей пока немного, но скоро набежит толпа из офисов.
Милли обернулась ко мне, красная как рак.
— Билли, я... я сейчас. Мне нужно надеть фартук. Ты можешь сесть где угодно. Правда, где угодно!
Я улыбнулась ей, стараясь выглядеть максимально миролюбиво.
— Иди, я найду себе место. Не переживай за меня.
Я проводила её взглядом, пока она скрывалась за дверью с табличкой «Staff only». Мой взгляд упал на столик в самом углу, возле огромного окна, выходящего на тихую улочку. Стол был завален старыми журналами, а рядом стоял торшер с бахромой, который отбрасывал теплый круг света на поцарапанную столешницу. Идеально.
Я уселась в кресло, которое оказалось неожиданно мягким и пахло старым деревом. Из динамиков где-то под потолком едва слышно лился какой-то меланхоличный инди-фолк. Я закрыла глаза на секунду, впитывая атмосферу. Здесь не было суеты. Здесь время будто замедлялось, застревая в густом аромате эспрессо.
Вскоре Милли вышла из подсобки. На ней теперь был темно-коричневый холщовый фартук, завязанный на талии, который делал её еще более миниатюрной. Волосы она собрала в небрежный пучок, и пара прядей уже выбилась, обрамляя лицо. Она подошла к моему столику с подносом, на котором стоял стакан воды и маленькая вазочка с домашним печеньем.
— Вот... это пока ты выбираешь, — она поставила стакан передо мной. Её руки всё еще немного подрагивали, но она очень старалась держать себя в руках. — Джеки сам испек эти имбирные печенья. Они... они вкусные.
— Спасибо, Милли, — я взяла печенье и откусила кусочек. — М-м-м, боже, это действительно законно? Передай Джеку что он гений.
Она робко улыбнулась. Эта улыбка была совсем другой — не такой испуганной, как в колледже. Здесь, в окружении этих книг и запаха зерен, она чувствовала себя дома.
— Знаешь, — я обвела рукой зал, — это место очень похоже на твои картины. Те же тени, тот же уют, который кажется немного грустным, но в который хочется завернуться, как в одеяло. Ты поэтому здесь работаешь?
Милли замерла, обхватив поднос руками, будто щитом. Она на мгновение задумалась, глядя в окно на прохожих.
— Наверное, да. Джеки разрешает мне рисовать здесь по вечерам, когда мы закрываемся. И иногда он вешает мои работы на стены... Хотя я всегда прошу его повесить их подальше, чтобы никто не присматривался.
— Зря, — отрезала я. — Твои работы заслуживают того, чтобы их рассматривали под микроскопом.
В этот момент в кафе вошли двое парней в деловых костюмах, и колокольчик снова ожил. Милли вздрогнула, возвращаясь в реальность.
— Ой, мне нужно идти. Я... я принесу тебе твой кофе через минуту. Что тебе сделать?
— Сделай то, что пьешь сама, когда тебе грустно, — сказала я, глядя ей прямо в глаза.
Она на секунду замерла, её зрачки расширились, будто я спросила её о чем-то очень личном. Потом она молча кивнула и быстро ушла за стойку.
Я наблюдала за ней. Было что-то завораживающее в том, как она управлялась с кофемашиной. Она двигалась плавно, почти механически, но с какой-то скрытой грацией. Облако пара окутало её голову, когда она взбивала молоко, и в этом свете ламп она сама казалась персонажем своего комикса.
Я откинулась на спинку дивана. Теперь, когда Милли погрузилась в привычную рутину кафе, я наконец-то могла нормально её рассмотреть. Без спешки, не боясь смутить её своим прямым взглядом.
Есть люди, которые красивы только на фотографиях, под правильным углом. Но Милли... она была другой. Она выглядела по-настоящему живой и какой-то пронзительно симпатичной именно тогда, когда забывала о моем присутствии и полностью уходила в работу. В ней всё еще чувствовалась та тонкая, едва уловимая нервозность — она то и дело поправляла фартук или закусывала губу, когда проверяла чеки, — но эта хрупкость только добавляла ей очарования.
Ее волосы были отдельной историей. Какой-то невероятный блондинисто-рыжий оттенок — не кричащий, а мягкий, как закатное солнце, пробивающееся сквозь туман. Несколько прядей выбились из пучка и теперь обрамляли её аккуратное, почти кукольное личико.
Когда она начала готовить очередной заказ для посетителей, она машинально закатала рукава своей кофты чуть выше локтей. И тут я зацепилась взглядом за её руки. Они не были тонкими и «эфирными», как у моделей. Нет, это были руки человека, который много работает — и кистью, и, видимо, здесь, за стойкой. Я видела отчетливые, сухие мышцы, когда она с силой утрамбовывала кофе в холдере. В этом была какая-то скрытая мощь, контрастирующая с её общим нежным образом. Сильные, уверенные руки творца.
Пальцы у неё были длинными и очень аккуратными. Те самые пальцы, которые я заметила в машине, когда она судорожно теребила край кофты, теперь двигались с профессиональной точностью. На среднем пальце правой руки я заметила колечко с печатью, серебряное, а на указательном пальце я заметила небольшое пятнышко от графита — она явно рисовала прямо перед тем, как я встретила её в колледже.
Но глаза... Боже, эти глаза не давали мне покоя. Когда она принесла мне печенье и на секунду задержала взгляд, я попыталась определить их цвет. Это было чертовски сложно. Огромные, в обрамлении густых ресниц, они казались то серо-зелёными, как глубокое лесное озеро, то вдруг вспыхивали чистой, ледяной голубизной, когда на них падал прямой свет от окна. Какой-то хамелеон, а не цвет. Они были притягательными до странности — в них хотелось всматриваться, как в сложную картину.
Брови у неё были идеально уложены — светлые, аккуратные дуги, которые придавали её лицу выражение постоянного, мягкого удивления. И губы... Пухлые, естественные, они казались очень мягкими. Когда она концентрировалась, она слегка сжимала их, превращая в узкую линию, а когда расслаблялась — они принимали ту самую манящую форму, от которой сложно отвести взгляд.
Я поймала себя на мысли, что хочу её сфотографировать. Или просто смотреть, как она двигается в этом теплом, пропитанном кофе пространстве. В ней не было ничего фальшивого. Каждая её черта, каждая веснушка на переносице, каждое движение её сильных рук — всё было настоящим.
Она обернулась, почувствовав мой взгляд, и на её щеках тут же расцвел едва заметный розовый румянец. Она быстро отвела глаза и принялась протирать стойку, хотя та и так блестела.
«Черт, Милли Джейн Уоллес, — подумала я, — ты даже не представляешь, насколько ты вписываешься в мою эстетику. И насколько ты сама — произведение искусства».
Кафе начало потихоньку заполняться. Люди заходили, стряхивали с курток капли начавшегося дождя, заказывали напитки. Кто-то узнавал меня — я видела эти характерные переглядывания и шепотки, — но в «Espoir» царила такая атмосфера, что никто не решался подойти. Здесь уважали чужое пространство. И за это я была готова платить любые деньги.
Милли вернулась через несколько минут, неся большую керамическую кружку ручной работы. Она была неровной, тяжелой, темно-синего цвета, переходящего в черный.
— Это... латте с лавандой и секретным сиропом Джека, — прошептала она, ставя кружку на стол. — Я пью его, когда кажется, что мир слишком громкий. Лаванда успокаивает.
Я сделала глоток. Вкус был сложным — сначала сладость, потом легкая цветочная горчинка и теплое послевкусие молока.
— Это потрясающе, Милли. То, что нужно.
В этот момент Джек окликнул её, и она, снова спохватившись, извинилась и убежала. А я осталась сидеть в своем углу, потягивая лавандовый латте и глядя, как дождь рисует свои узоры на стекле. Я знала, что этот альбом будет особенным. И я знала, что эта девочка — гораздо больше, чем просто талантливая студентка. Она была зеркалом, в котором я увидела частичку своей собственной тьмы, и это делало её для меня бесценной.
Я достала свой телефон и написала менеджеру: «Забронируй студию на завтра на два часа дольше. Я хочу, чтобы Милли пришла.».
Потом я убрала телефон и просто сидела, наслаждаясь тишиной внутри «Espoir», пока Милли порхала между столиками.
Шум кофемашины наконец затих, сменившись мягким гулом негромких разговоров и мерным постукиванием капель дождя по стеклу. Основная волна посетителей схлынула: кто-то уже погрузился в свои ноутбуки, потягивая остывающий раф, а кто-то ушел, оставив после себя лишь аромат парфюма и пустые чашки.
Я наблюдала, как Милли методично наводит порядок. Она двигалась теперь более плавно, без той суетливости, что была вначале. Протерла стойку, расставила чистые стаканы, и этот процесс явно приносил ей успокоение. Когда последний штрих был сделан, она выдохнула, стряхнула невидимые пылинки с фартука и направилась ко мне.
На этот раз в её походке не было той испуганной скованности. Она шла ко мне как хозяйка этого уютного пространства к желанному гостю. Это была её территория, и здесь она чувствовала себя защищенной.
Она подошла ближе, и я снова засмотрелась на то, как свет ламп играет в её волосах — этот блондинисто-рыжий хаос выглядел так естественно. Она не стала заправлять выбившиеся пряди, и они мягко щекотали её щеки.
— Ну вот, кажется, затишье, — произнесла она, останавливаясь у моего столика.
Её голос звучал ровнее, глубже. Она оперлась ладонями о спинку соседнего стула, и я снова заметила её руки. Рукава кофты всё еще были небрежно подвернуты.
Несмотря на её кажущуюся хрупкость, в этих руках чувствовалась сила — не грубая, а такая, которая нужна, чтобы часами держать кисть или уверенно управляться с тяжелыми деталями кофемашины. Возможно она даже качалась... Её пальцы, те самые, что недавно нервно дрожали, теперь неподвижно лежали на дереве стула.
— Можно мне?.. — она кивнула на стул напротив, спрашивая разрешения присесть.
Я просто кивнула, не сводя с неё глаз.
Когда она села, расстояние между нами сократилось до метра. Она выглядела немного уставшей и положила голову себе на руки и прямым взглядом смотрела снизу на мое лица, рассматривая.
Её губы, пухлые и чуть обветренные, тронула легкая, едва заметная улыбка. Она больше не сжимала их от страха.
— Знаешь, Билли... — она заговорила тише, наклонившись чуть вперед. — Я часто представляла, как сижу здесь и пью кофе с кем-то, кто понимает... ну, понимает всё это. Тень, свет, то, как музыка превращается в цвет. Но я никогда не думала, что этим «кем-то» будешь ты.
— Расскажи мне о секретном сиропе Джека, — сказала я, чтобы немного разрядить обстановку, и усмехнувшись тоже положила голову на руки. Теперь мы смотрели друг на друга на одном уровне. — И о том, почему ты так боишься, когда люди смотрят на твои картины.
Милли тихо рассмеялась, и этот звук был самым чистым во всем «Espoir». Она расслабилась, её плечи опустились, и в этот момент она стала выглядеть еще симпатичнее — открытая, искренняя и чертовски притягательная в своей естественности. Она начала рассказывать, жестикулируя своими красивыми руками, и я поняла, что готова просидеть здесь до самого закрытия, лишь бы этот момент не заканчивался.
——————————————–—––—–
Espoir название кафе, на французском. В переводе «надежда»