Скоро всё закончится.
– Мистер Хейз, ну слава Богу! – миссис Стоун суетилась в прихожей: вертелась, поправляла юбку, всплёскивала руками. – Такое стряслось господин, такое!
– Не томите же и рассказывайте, миссис Стоун, – вопреки обыкновению юноша даже положил руку экономке на плечо – она была растрёпана, глаза блестели. Эта пожилая толстушка с тугим пучком и крючковатым носом была искоркой в доме: куда более эмоциональная, чем Дарвин и Рид Хайдхилл вместе взятые, но чаще она восторгалась мелочами, а не тряслась от страха.
– Демон! К Вам в комнату залетел. Я захлопнула дверь, но что-то мне беспокойно, мистер Хейз. А если он всё ещё там? Вы проверьте... только осторожно, умоляю! Вы же знаете латынь? Скажите ему что-нибудь, может, он улетит?
Старушка тараторила всё время, пока Дарвин поднимался по лестнице, так и норовя наступить ему на пятки.
– Демонов не существует, миссис Стоун. Вы уверены, что это не человек? Вы разговаривали с ним?
– Я прочитала молитву – тишина... Нет, господин, человека я бы узнала – это какая-то нечисть, говорю Вам! Так шумела, так шумела!
Женщина прикрыла рот, потому что Дарвин, не дослушав, открыл дверь в злополучную комнату.
Внутри действительно было тихо; по углам, за мебелью, в тенях никто не прятался. И всё же следы присутствия постороннего были налицо: стеллаж с заспиртованными органами был опрокинут к стене. Ни одна банка не уцелела, экспонаты липли друг к другу, как нищие в морозную ночь, вперемешку с битым стеклом. Одна полка сломалась – мистер Хайдхилл давно предупреждал, что рано или поздно она не выдержит такого веса.
Дарвин хмыкнул. Он должен был быть в ярости – эту коллекцию он начал сразу после поступления; собрать её было не так просто, а повторить и вовсе будет невозможно. Но сейчас склянки и органы – даже заветное сердце – не волновали студента так, как то, что было теперь похоронено под ними. Дарвин кое-как достал из-за щели то, что осталось от картины.
– Как давно этот «демон» проник сюда? – совсем безнадёжно спросил он. Чувства будто тоже стёрлись спиртом.
– Вот видите, я говорила! Рано-рано утром. Мистер Хайдхилл ушёл к пациенту, и тут! Как громыхнёт! И ещё, знаете, такой вой стоял.
Приземлённой экономке не было дела до уничтоженного полотна, и хорошо – её причитания сделали бы только хуже. Сам холст, конечно, уцелел, сохранились даже некоторые черты, но главное – лицо – было безобразно испорчено разводами въевшегося спирта. Какая, мать её, ирония.
Дарвин усмехнулся. Его уже ничего не удивляло. Что это, следы кошачьих лап на полу? Похоже, кое-кто перепачкался в чернилах и пришёл сюда. Затем, видимо, что-то напугало её... Это ведь была Бекки? Зачем бы другой кошке прыгать в... А почему окно было открыто?
Дарвин собирался спросить это вслух, но слова не шли. Вместо них полез смех: куцый, неровный. Кошка – дитя природы – одним взмахом уничтожила труды разума, несоизмеримо превосходящего её собственный. Не по своей вине, конечно; со стороны это даже, наверное, выглядело мило: вот она подпрыгивает от испуга, шипит и срывается с места, царапая пол. Потом прыгает на стеллаж и пугается ещё больше, потому что под её весом он наклоняется и падает. Грохот, треск стекла и протяжное мяуканье.
Дарвин сидел на полу, поставив рядом портрет, и смеялся уже громко, чуть ли не хрюкая. Мотал головой, прикрывал рот рукой, и ему было абсолютно безразлично, что подумает миссис Стоун.