Но я не готова!
Хейз ускорил шаг – небо тяжелело, затягивалось тучами. Обыкновенно столь любимое кладбище сейчас раздражало бесконечными рядами памятников.
У одной могилы происходило непривычное оживление: стояло сразу шесть молодых людей. Четверо юношей и две девушки, прилично, даже богато одетых, хоть и не в траурных цветах. Это и привлекло внимание – обычно столько народа собиралось на похороны, а навещал каждый своими силами.
Дарвин скользнул взглядом по могильному камню и сначала различил лишь фамилию: Бэкхем... Тони. Точно, должны же были его где-то похоронить, несмотря на судебные тяжбы. Небольшая толпа у надгробия обратила внимание, что рядом остановился странный человек с холстом под мышкой: девушки брезгливо отвернули головы, юноши расправили плечи, готовясь защищать спутниц. Дарвину пришлось встать к могиле напротив, чтобы подслушать разговор – он вдруг решил, что непременно должен узнать, о чём могут говорить знакомые сводного брата Ребекки. Они же должны о чём-то говорить, иначе зачем приходить сюда всем вместе?
Ждать пришлось долго; студент даже опасался, что не успеет до дождя.
– А эта... ну, сестра, или кто она ему, ещё сидит? – наконец спросил кто-то так буднично, будто речь шла о чаепитии.
– Я очень на это надеюсь! – с пылом ответила одна из девушек.
– Да не была она ему сестрой, а теперь и подавно.
– Он-то её в семью принял...
– Сам видишь, куда это его привело.
– А её разве не казнили?
– Должны были сразу, но...
– Вообще какое-то непонятное дело...
– Так пусть ужесточат приговор.
– Ну, у нас в тюрьмах знаете, как... Надеюсь, раз уж она сидит, то хоть помучается.
– Очень надеюсь! – повторила та же девушка.
– Ты про...
– Да-да, про это.
Тихий гул разносился по кладбищу, беседа текла плавно, и всё это было так... неправильно! Дарвин со всей силы сжал челюсть: ни один из них не понимал, о ком говорит. Для них это была какая-то «она», безликая убийца друга, но не человек со своими целями и болью. Впрочем... что сам Дарвин знал о Тони Бэкхеме кроме того, что он был сыном Джереми? Ребекка упоминала его только когда говорила о свербящем желании убить. Как видно, у него было много верных друзей, быть может, он был душой компании, подавал большие надежды в суде... Теперь этого уже не узнать, да и не всё ли равно, если он лежит в земле? То же самое можно было сказать и о Ребекке.
Дарвин дошёл почти до самой изгороди – тут росло старое дерево, под которым в хорошую погоду студент иногда делал записи о свежих трупах. Могил уже не было – этот закуток сделали для живых. Впрочем, мёртвым вряд ли нужны были и красивые памятники с цветами, так что всё кладбище можно было назвать «для живых». Потому-то Дарвин и не испытывал вины, когда пристраивал портрет у дерева.
А вот за стёртое лицо – получается, как и жизнь? – всё ещё было обидно; юноша со вздохом сел прямо на землю, припав плечом к картине. Поблизости не было ни души, но... нужно было что-то сказать. По сути картина была лишь предлогом, на самом деле Дарвин нуждался именно в этом разговоре.
– Прежде всего прости за... лицо. Это случайно вышло, хотя, чёрт, какое совпадение, да? В общем, всё должно было выглядеть по-другому... – и хотелось заглянуть во внимательные глаза, да их даже на картине не было. –Уверен, ты так и про свою жизнь думаешь. Ничего, мол, не успела, и умерла никем. Нет...
Он рассказал о Джереми, полностью одиноком Джереми, который, кажется, навсегда ослеп от своего страха; о судье, чья жизнь вывернулась наизнанку более мерзко, чем вспоротые органы, и его дочери, страдающей ни за что – ждёт ли она ещё Дарвина? О пневмонии, перенесённой на руках отца Дилана в лёгкие его паствы, ни один из которых даже не слышал никогда имени «Ребекка Амварт».
– Тебе могло казаться, что твои поступки ничего не меняют, но посмотри, как даже после твоей смерти ломаются жизни... Одна искра ненависти породила целое пламя. Как по мне, это гораздо интереснее призраков.
Дарвин вдруг вздрогнул: что-то мелькнуло у изгороди. Через мгновение на поляну перед деревом выскочило трое лисят, а вслед за ними – большая лисица. Лисята играли друг с другом, кусали за уши и закручивались в рыжий вихрь, а их мама осторожно обнюхивала землю. Они совсем не боялись мёртвых; кажется, им было всё равно, что в этом месте люди скорбят. Для них это был просто клочок земли со странными торчащими камнями, где можно было поживиться воробьями.
Дарвин наклонился к портрету, присыпал его землёй, чтобы прочно стоял.
– Жаль, что от тебя останется только этот идиотский... нет, просто неудачный портрет. Мне правда не по себе от мысли, что чьё-то тело со всеми сложными тканями превращают в горсть пепла, которая затем смешивается с другими горстями... Но мёртвым ведь всё равно, да?