...
За дверью Дарвина ждал тесный, тёмный коридор из железных шипов... или огромных игл. На первый взгляд казалось, невозможно пройти и не пораниться, но Дарвин затаил дыхание, стал медленно пробираться вперёд и вскоре понял, что между шипами как раз достаточно места, чтобы выйти невредимым, если быть достаточно осторожным.
Шипы расступились, и Дарвин оказался в зале суда. Студент не сразу понял, что стоит за трибуной судьи – непривычный ракурс. К нему повернулся сутулый человек в мантии, Дарвин признал в нём мистера Уэббера. От безумия не осталось и следа; мужчина был абсолютно спокоен, даже улыбался.
– Мне некуда... – пожал плечами он.
Окончание фразы проглотил пронёсшийся по залу оглушительный хлопок. Пустое помещение моментально заполнилось людьми: мужчинами, женщинами, детьми, стариками. Они гудели, тыкали пальцами. На месте же обвиняемого стояла, гордо расправив плечи, не кто иная, как Ребекка Амварт. Дарвин различил лишь слово из уст толпы: «братоубийца», и – о, да – Ребекка тоже его услышала. Её лицо перекосилось от злобы, она схватила свечу, возникшую словно из ниоткуда, и швырнула в людей.
Пламя вспыхнуло с такой силой, будто стены были из бумаги. Начались крики, копошение. Ребекка взметнула в воздух кулак:
– Вы обвиняете меня в жестокости, но готовы оправдать и приласкать пьяниц! Вам не мерзко от их развязной речи, неуклюжести и поступков, которым нет прощения? Зато убийство ради принципов вас возмущает! Лицемеры, смотрите!
Дарвин заметил в зале пару мужчин, которые пытались потушить огонь жидкостью из тёмных бутылок, попутно отпивая из них, что, конечно же, лишь распаляло пожар. Однако были среди публики и женщины с детьми, которые сбивали пламя руками, катались по полу... тщетно. Мужья и отцы исступлённо поливали их спиртом, а Ребекка подбрасывала в толпу горящие поленья, остатки мебели – огонь никогда не угаснет. Судья Уэббер тоже подхватил пламя и в панике размахивал руками, но замер, когда встретился взглядом с Дарвином. «Мне некуда бежать», – напомнил он, кивая назад, в коридор шипов.
Амварт и сама уже обожгла руки до волдырей, подпалила платье и волосы, но с неутихающей силой бросала шматы огня в извивающуюся людскую волну.
– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу вас всех!
Её возглас тонул в криках тех, кого она губила. Дарвин попытался подступиться к девушке, но страх – увы, сейчас разумный – не давал кинуться в пламя. В другом конце зала юноша разглядел ещё одну, неприметную дверь, от которой так и веяло спокойствием. Приковав взгляд к единственному пути спасения, Дарвин метнулся вперёд. Подхватил Ребекку под плечи, чуть не повалив с ног, и бежал так до самой двери. Амварт, кажется, не сопротивлялась.
Дарвин захлопнул дверь, откашливаясь от дыма... Ребекки не было рядом. Дыхание снова перехватило, на этот раз от ужаса: как он мог её потерять?
Дверь больше не поддавалась, кажется, она вообще была припаяна к стене, так что Хейз остался один в тёмной комнате. В абсолютной тишине, будто здешние стены брезгливо не хотели пропускать крики. Дарвин осмотрелся: комната была пуста, за исключением каменной койки у дальней стены. На ней лежала девушка со спутанными волосами, в грязной мятой сорочке. Грудь её конвульсивно вздымалась, иногда из засохших губ вырывался хрип. Девушка лежала на боку, поджав ноги и обхватив плечи руками. Хотя в комнате не было окон, на неё откуда-то падал лунный свет со следами от решётки.
– Позовите лекаря... – едва различимым шёпотом пробормотала девушка, а потом ещё раз, совсем тихо.
Она содрогнулась; показалось, что сейчас встанет, подойдёт, попросит о помощи, но...
– Им всё равно. Им всё равно, – голос стал ровным, и в этом было нечто зловещее. Так повешенный вдруг начинает биться изо всех сил за мгновение до того, как жизнь покинет его. – Никто не придёт. Я никому не нужна.
Что-то мелькнуло на полу, ещё одна фигура: совсем маленькая, но в копошащихся движениях было больше живого, чем во всей этой стылой комнате. Словно заворожённый, Хейз бесцеремонно лёг на пол и заглянул под койку.
Девочка: тощая, растрёпанная, с большими мокрыми глазами. Она была настолько маленькая, что могла сидеть на корточках и не упираться головой в каменную плиту.
– Вы меня любите? – спросила она не то Дарвина, не то саму пустоту. – Пожалуйста, любите меня! Любите меня, любите, мне это так нужно! Если вы не будете меня любить, мне будет очень-очень больно!