Мне пришлось.
Почему, почему, почему разум спотыкается о собственную подножку, сам обижается и сам же хохочет?
Дарвин знал, что Ребекка умерла и жила лишь во сне. И во сне же Дарвин смотрел на неё и где-то в глубине души думал: «Вот передо мною сидит мёртвый человек». Тем не менее никуда не исчезал факт того, что во сне она непременно была жива, обратное казалось парадоксальным.
Первым делом Дарвину захотелось заплакать, но... ведь это было бы совсем глупо? Ещё глупее, чем породить столь нелепую сказку. Слёзы застряли в горле и вызывали скорее тошноту. Хейз потянулся. Тело болело, ныло.
Он сидел за рабочим столом, вытянув ноги и ссутулив спину. Карандаш валялся где-то на полу – хорошо... картина не пострадала. Дарвин в одно движение поднялся на ноги. Карандаш – на стол, холст – на уже привычное место, за стеллаж. Всего на мгновение Дарвин задержал взгляд на банках с младенцами... нет, ни одна из них не треснула, и вообще это были другие младенцы. Юноша посмотрел себе на ботинки – они тоже не были мокрыми. Конечно, ведь это был сон.
– Бекки, Бекки, Бекки?
Кошка исчезла, хотя она-то не была частью кошмара... наверное, зато в открытое окно уже вовсю билось солнце. И тут же, будто вежливо дождавшись, пока Дарвин вернётся в реальность, в дверь постучали.