...
Как Бэкхемы украсили дом! Тёмные драпировки с золотыми нитями по всему коридору – пока идёшь, кажется, что это кулисы, и вот-вот выглянут актёры в вычурных костюмах и позовут на сцену.
Торжество чёрного. Ребекка обожает этот цвет, и, сколько бы ни смеялся Джереми над этим стремлением к трауру, сегодня пришлось уступить. Есть повод!
Торжество чёрного. Дарвина тоже притягивал этот цвет. Он сразу заметил чёрную фигуру за чёрным же роялем. Доктор-художник и доктор-пианист – разве не прекрасная пара?
Шепотки доносились отовсюду. У Джереми много знакомых, и все они сегодня были здесь – ещё бы, такой повод! Дарвин оглядел толпу: головы иногда появлялись и исчезали сами по себе, и было невозможно сказать, сколько же их на самом деле. Но гости расступались перед женихом, причём так странно, магически – куда бы он ни шёл, расходились даже те, кто увлечённо беседовал, кто стоял спиной и не видел его.
Должно быть, Ребекку напрягало всё это мельтешение. Дарвин улыбнулся – легко, бесчувственно – и встал позади невесты. Положил руку ей на плечо – вот оно, худое и острое, всё ещё чувствуется под пышным рукавом.
Ребекка не отрывалась от игры, на лице – жестокая сосредоточенность. Она играла одну из тех современных композиций, которые раздражали мистера Бэкхема, потому что он не понимал их. Рваная мелодия шла Ребекке, её характеру. Она не повторяла творение композитора, как тысячи обывателей, а дополняла, украшала собой – как можно было этого не понять?
Дарвин любовался невестой, которая в скорости украсит и его жизнь. Чёрная одежда словно оставляла разводы на бледном, почти прозрачном теле, и двигалась Ребекка так плавно, словно шёлковая лента развевалась на лёгком ветру.
Хейз наклонился – щека у Ребекки была как всегда холодная. Он не поцеловал её – это был бы скандал, – но его губы оказались опасно близко.
– Пора вести гостей к главному сюрпризу вечера, – удивительно мягко произнесла Амварт, лишь слегка развернув голову. – Они уже промочили ноги, нужно показать им, в чём.
– А где главный сюрприз? – Дарвин спросил вскользь, хотя в голове было пусто – он не представлял, о чём говорила невеста. Они вместе что-то подготовили, разве?
– Да он уже здесь, висит над всеми, только они всё ещё тупы и слепы.
Дарвин осмотрелся. Стало до стыдного тихо – словно сами стены ждали, когда он заметит.
– Ты что, не видишь его? – к Ребекке вернулась прежняя резкость. Это было... хорошо? Непривычно было слышать в её интонации ангельские нотки.
Девушка медленно подняла руку – до того медленно, словно она весила несколько тонн. Над камином, где у обычных людей висят портреты или охотничьи трофеи, парил ребёнок в банке. Банка была круглой, а снизу из большой трещины пульсируя лилась мутная жидкость. Её было очень, очень много. Дарвин понял, что туфли его давно вымокли в этой вязкой жиже, и все гости ходят в ней, но не замечают, потому что тупы и слепы. А ребёнок вытащил палец изо рта и прильнул к стеклу, открыл бесцветные глаза и улыбнулся Дарвину. Отец его видит.