...
На месте портрета Ребекки алел ровный квадрат – как пыльный след, но кровавого цвета, и лишь чёрный левый глаз пристально следил за проходящим.
Джереми вздрогнул и скривился так, будто «портрет» прокричал ему вслед что-то мерзкое. Судья взглянул со злобой.
– Мне нечего сказать убийце сына.
И тут же, как по мановению руки, стены дома наклонились, пол вздыбился под ногами. Красный портрет вспыхнул, как фонарь, и свет всполохами разлился по стене. Дарвин еле устоял на ногах, замахал руками, лишь бы не опираться на эту стену.
– Неблагода-арная, убийца сына, кровопийца, издеваешься? наглая девчонка, нуж-жно было меня бить, отняла у тебя всё...
Это шипела тысячами голосов сама стена. Воздух над ней дрожал от нестерпимого жара, и в едва различимых потоках виднелись силуэты, ещё более эфемерные, чем всё вокруг. Чёрные фигуры в длинных юбках, с собранными волосами и белым пятном на лбу.
Мистер Бэкхем наклонился вместе с домом, как единое целое, потому сохранил равновесие. Он смотрел в пол, ноздри его раздувались, широкие плечи то поднимались, то опускались, из-за чего он был похож на быка.
Дом качнуло в другую сторону; красный свет сменился серым, неизвестно откуда идущим – словно далёкие воспоминания. Всё пространство стало олицетворением блёклости. Там, за невидимой пеленой, раздался другой голос, чистый, но почти скулящий:
– У меня никого, кроме неё, не осталось... Была семья, теперь вот – она одна. Дурная, но уж какая есть. Хоть бы её сберечь...
– Да, дурная!
Снова рывок. Дарвин отчаялся набрать полную грудь воздуха; сердце колотилось, как не своё.
Осталась одна чёрная фигура, от которой исходили волны раздражающего визга. Фигура стояла прямо и неподвижно, лишь голова судорожно моталась из стороны в сторону.
– Хочешь, чтобы я заменила её? Вот, кто я для тебя: новая она? Только, ха! незадачка – я даже на дешёвую реплику не потяну. Мы с ней, по-твоему, похожи? Как, наверное, жалко ты себя чувствуешь, если приходится довольствоваться такой подделкой!
От Джереми отделилась такая же рябящая тень и замахнулась на чёрный сгусток, и в этот момент всё остановилось, потускнело, и заговорила та, другая сторона. Свет стал белым, по полу потёк лёгкий туман. И голос опять был другой: мягкий, женский.
– Ты не тронешь её? В память обо мне.
– Нет, нет...
Это произнёс сам Джереми. Казалось, он уже сросся с домом, оттого его голос, такой чужой, нездешний, словно разрезал воздух пополам.
– Я люблю тебя... и так хочу убить её.
«Хотел», – Дарвин попытался исправить судью, но слова комом застряли в горле, словно в лёгких – вода. С «красной» стороны дома смеялись скрипуче, с издёвкой, дом шатался, как качели, всё тряслось и падало. В какой-то момент пол под ногами Джереми разошёлся, оттуда высвободилось красное пламя, и Дарвин провалился в эту бездну.