Post scriptum // Чёрное сердце

За стенами тюрьмы дышать стало легче, и лишь тогда Дарвин понял, что всё это время что-то сжимало ему грудь. Горе? Слишком просто, как и любовь.

Ребекка мертва. Она больше не человек, а просто кусок мяса, который швыряют из рук в руки, как нечто ненужное. Вопиющая дикость... была бы для неё. Амварт скорее погубила бы мир, лишь бы выжить самой; всю жизнь она ограждала себя завесой ненависти. Всю жизнь... да, теперь точно всю, и от этого душа ныла. Не тратят столько времени, когда на самом деле всё равно, а значит, Ребекка не высвободилась из оков лжи, прежде всего – самой себе.

У привычного поворота Дарвин остановился. Смерть в тюрьме от пневмонии – вполне заурядная судьба, но что-то было в этой истории мерзкое и незаконченное.

Зайти ещё в одно место, а уже затем – домой, где обо всём случившемся придётся молчать. Дарвину приходилась не по душе лживая игра в прятки событий и истинных чувств, которую он затеял против своего сожителя, заботливого мистера Хайдхилла, но теперь это было необходимо. Хотя бы на время...

Столь знакомый дуплексный дом из добротного серого кирпича встретил гнетуще растянутой, безумной улыбкой. Ребекка ощущала себя здесь чужой, но, похоже, дом всё же насквозь пропитался её душой. Даже, казалось, тёмные щупальца ползли из-под кровли, подбирались осторожно, игриво, но с намерением ужалить – или предупредить об опасности? Дарвин смахнул наваждение, тряхнув головой. Он ещё обязательно отдастся чувствам, растворится в собственных метаниях разума, но не сейчас.

Короткий стук, будто он уже передумал. Ещё один, увереннее. Открыл мистер Бэкхем, по-прежнему краснолицый – с кровотоком у него действительно были проблемы, – но всё ещё высокий и широкоплечий. События последнего года должны были износить его; прежняя статность судьи подливала масло в медленно разгорающееся пламя неприязни.

Впрочем, появления студента-медика Джереми явно не ожидал; всё его лицо вытянулось и как-то скривилось, будто один вид Хейза причинял физическую боль.

– Дарвин... Здравствуй.

– Приветствую, мистер Бэкхем, – Дарвин как никто знал цену «здравия» и разбрасываться им не собирался. – Вы, эм, позволите?

Джереми заглянул себе через плечо, многозначительно вздохнул, поджал губы, но всё же отошёл в сторону и кивнул.

Дарвин сразу обратил внимание на пустое место, где раньше висел портрет Ребекки – она жаловалась, что портрет висит непростительно близко к двери, будто семья только и ждёт, чтобы вышвырнуть девушку из дома. Юноша подавил смешок: Джереми Бэкхем нынче представлял из себя интересную интерпретацию слова «семья», а Ребекка и впрямь больше не жила здесь, но над этим, конечно, нельзя было смеяться.

Они сели в гостиной, у холодного камина. Портьеры были задёрнуты, на тумбочке скопилась пыль. Бэкхем не предложил Дарвину чая, сразу уселся в кресло. Так даже лучше: студент не согласился бы разделить трапезу с этим человеком.

– Соболезную, – стоило бы сразу перейти к делу, потому что неискренность этой фразы чувствовалась, наверное, в соседнем доме. – Я узнал о Ребекке.

Джереми округлил глаза, впрочем, на этот раз это произошло скорее по привычке. Мистеру Хейзу было прекрасно знакомо это тягучее состояние: когда не имеешь желания общаться, а люди всё надоедают.

– Они разыскали тебя? После... после того, как я...

– Я оказался в той же тюрьме случайно: мне нужна практика... Неважно. Моего удивления это не убавило, – он выдержал паузу, чтобы следующие слова не прозвучали как нападение. – Неожиданное место для встречи.

– Ты не знал? Вы не общались с тех пор, как её взяли под арест?

– К сожалению, – ответ достаточно лаконичный, чтобы намекнуть, что так решил не Дарвин. Хотя теперь судья, должно быть, подумает, что это Ребекка заупрямилась, но посвящать его в строгий нрав университетских наставников не было никакого желания, да и смысла.

– И какой был вынесен приговор – тоже прошло мимо тебя? В университете должны были ходить слухи.

А вот и шанс внести ясность.

– В университете о существовании Ребекки Амварт предпочли забыть.

– Ясно...

– Как она оказалась за решёткой, мистер Бэкхем? Её должны были признать невменяемой – это же настолько очевидно!

Странно, Дарвин не припоминал в себе столько пыла, озлобленности. Он поймал себя на мысли, что хочет чуть ли не выцарапать правду из судьи, как бы жестоко – особенно для доктора – это ни звучало.

Джереми оборонительно сложил руки на груди.

– Мальчик мой, за свою бытность судьёй я навидался умалишённых. Да, Ребекка была из таких, – он больше не называл её «Бесс», кроме того, произнёс «была» так легко, будто давно смирился с её кончиной. Может, падчерица действительно умерла для него в ту секунду, как суд признал её виновной, а то и раньше. – Я это понял сразу, как увидел её, не стал говорить лишь из-за... ради... Так вот, известно тебе, что случается с сумасшедшими в домах скорби? Почему их так называют? Поверь, я проявил милосердие, скрыв её душевное состояние.

– Но так она была бы жива!

– Кто не говорит, не слышит, не встаёт с кресла – живёт ли? Вот, что с ними делают, я видел. Странно, что твой приятель не водил тебя в подобные места.

Дарвин не привык теряться с ответом, но сейчас произошло именно это. Не то чтобы слова не приходили в голову – их не хотелось подбирать вовсе, хотелось просто создать тишину, которая скажет больше. Хейз всматривался в темноту камина и видел в ней потускневшие зрачки Ребекки.

– Всё равно это было бы честно. У неё был бы хоть шанс выжить. А так, в заточении, она буквально сгнила заживо.

– Скажи, Дарвин, ты всё ещё любишь мою дочь? – прищурился Джереми. Похоже, он осмелел вместе с Дарвином. – Хотя что я спрашиваю! Не любил бы, не сидел бы сейчас здесь и не задавал таких вопросов. Не знаю, что именно между вами произошло, но ведь она поступила жестоко и с тобой тоже?

О, в эту игру можно играть вдвоём!

– Падчерицу. Если Вы считаете, что предлагать подобное дочери – приемлемо, мне стоит познакомить Вас с мистером Хайдхиллом.

Бэкхем с раздражением вздохнул, но отвернулся. Значит, всё-таки немного стыдился? Пусть это ничего не меняло, Дарвину было принципиально знать.

– Неужели... – судья говорил совсем тихо, будто боялся спугнуть медленное осознание и достаточную смелость, чтобы озвучить его. – Это могло настолько повлиять на неё? Я ведь не...

– С моей скромной точки зрения медика, любое действие, в котором фигурируют интимные части тела, носит сексуальный характер. Даже массаж. Не я один так считаю.

Джереми сжал костяшки до побеления.

– Я готов признаться, что ошибся, Дарвин. Скажи, правда ли моя ошибка стоила того, что последовало за ней? Жизнь моего сына – справедливая цена за действие «сексуального характера»? – прежде, чем Дарвин сумел ответить, мужчина продолжил, поёжившись, хотя в комнате не было холодно, скорее, наоборот – душно. – Весь этот год я боялся выйти на улицу. Думал, она в любой момент может сбежать и прийти за мной – я знал, что на Тони она не остановится.

Хейз лишь мельком взглянул на судью, дёрнул бровью, пряча колкое негодование. Ребекка рассказывала только о брате, хотя теперь казалось очевидным, что она могла захотеть... ещё. Стала бы скрывать это от Дарвина, зачем?

– Тем не менее вряд ли она оказалась за решёткой без Вашего участия.

Теперь молчал Джереми; он будто боролся с желанием ответить, покраснел ещё больше.

– Без моего участия она закончила бы на виселице год назад. Несмотря ни на что, я защитил её – между прочим, мне это дорого обошлось. Она этого не заслуживала.