Ты нашёл меня.
– Позвольте набраться наглости и попросить ещё об одной услуге? – Дарвин надеялся, что его прилежный вид вызовет доверие у сурового тюремщика. По крайней мере, с профессорами это работало.
– Почему нет, – пожал плечами тот. Под глазами уже чёрные круги – он смертельно устал. Чем дольше тянет со сном, тем больше проспит потом, если вообще проснётся.
– Я могу осмотреть комнату... камеру мисс Амварт?
– Каким образом? У нас тут не гостиница, знаете ли, камеры не пустуют.
– Заодно могу осмотреть, как это... новоприбывшего, – отмахнулся Хейз. Тюрьма не была местом, где стоит спорить, даже если ты не заключённый, и в такие моменты юноше становилось не по себе от собственной упрямой увлечённости.
– А... сделать ему что-нибудь можете? Я бы ему член оторвал – снасильничал, сука.
Дарвина передёрнуло не из-за выражений тюремщика – ожидать от него литературных оборотов было бы так же глупо, как ждать, что доктор откажется от латыни, – а от брошенного так незатейливо предложения.
– Не могу. Мы даём клятву не наносить увечья... намеренно.
Ребекку это не остановило, и наказание последовало, как для обычного человека. В чём же тогда был смысл...
– «Мы»... Всем бы давать такую клятву, а? – тюремщик пошевелил закрученными усами и красноречиво кивнул в сторону коридора с бесчисленными камерами. В каждой – преступник, которому, несмотря на грехи, была дарована жизнь. Некоторые набожники видели единственное достойное наказание в казни и недовольно роптали на тюрьмы и «вторые шансы» для подлецов. Ребекка, хоть и нарушила закон, тоже могла быть не в восторге, что кто-то считает её «шансы».
– Простите, что не могу помочь, – Дарвин неловко переминался с ноги на ногу, что сразу выдавало в нём студента: молодого и ещё только учившегося стоять на своём.
– ... Ладно, проходите. Если готовы, конечно! Кто знает, что вытворит идиот, которого поймали на изнасиловании в борделе...
Хейз уже не слушал; он уверенно шёл по коридору, будто чувствовал, какая камера ему нужна.
– Вот эта, – окликнул его охранник, когда Дарвин чуть не прошёл мимо.
Сидевшего в углу мужчину в обносках легко было не заметить, разве что по запаху мочи и тихой... скорее всего, молитве. Второй раз тюремщик промахнулся с характером заключённого, а значит, невнимательность была его чертой. Хотелось верить, только в чтении человеческой натуры.
У Дарвина не отобрали портфель – видимо, никто в тюрьме так и не разобрался или не хотел разбираться, что делал мрачный доктор с телами умерших, потому и не подумали, что сейчас мистер Хейз чисто теоретически мог передать заключённому острый инструмент, – но для безопасности дверь за ним заперли. В этот момент Дарвин понял, что тюремное заточение всё же несравнимо с добровольным затворничеством в собственной комнате. Тут не было окон, голые стены отдавали холодом, из-за отсутствия какой-либо мебели пустота давила. Даже зная, что его скоро выпустят, Дарвин не мог отделаться от тревожного чувства, что его лишают возможности дышать. Каково же было находиться здесь до самой смерти...
Придя в себя, студент осмотрел камеру. К сожалению, на первый взгляд в ней не оказалось ничего примечательного. На второй тоже. Дарвин ожидал увидеть засечки, по которым Ребекка отслеживала время, или даже какие-то записи прямо на стенах. Наивно – чем бы она их делала... Это место должно было стереть человека полностью. Ребекка, какой бы яркой ни была при жизни, не стала исключением.