Поймайте меня

18 лет назад

Макс

Я вошёл в палату к матери и сразу понял — сегодня всё иначе.

Руки дрожали, но я сжал их в кулаки. Не хотел, чтобы кто-то это заметил. Я уже был достаточно взрослым, чтобы не трястись без причины. Отец положил ладонь мне на плечо — коротко, уверенно. Он улыбался. У него было хорошее настроение. Я это сразу понял. В такие дни он обычно покупал мне что-нибудь — машинку или фигурку. Я ответил ему такой же улыбкой.

Мы подошли к кровати.

Мама выглядела уставшей, но счастливой. Я любил этот её взгляд — мягкий, тёплый. Всегда говорил, что мои глаза — как у неё. Большие, синие. Она смеялась и поправляла мне волосы.

На её руках был он.

Мой брат.

Я сделал шаг ближе. Мама осторожно повернула свёрток, показывая мне его лицо. Он был... крошечный. Нереально маленький. Я тихо выдохнул — сам не ожидал от себя такого звука.

В этот момент он открыл глаза.

Зелёные. Глубокие. Чистые, как изумруды.

Я замер.

Он протянул ко мне руку — неуверенно, будто на ощупь. Я дал ему палец. Он сжал его неожиданно крепко.

И что-то внутри меня встало на место.

Я вдруг понял — я больше не просто сын. Я старший брат.
И теперь отвечаю.

— Когда мы заберём его домой? — спросил я отца, не отрывая взгляда от брата.

— Через три дня, — ответил он спокойно.

— А я тебе уже не нужна? — притворно обиделась мама.

Я повернулся к ней.

— Нужна. Просто... я хочу всё ему показать. Чтобы он знал.

Она погладила меня по голове. Как всегда.

— Тогда подготовь ему комнату, — сказала она. — Выбери всё сам.

Я кивнул. Не просто кивнул — принял это как поручение.

Когда медсестра предложила сделать фотографию, я встал справа от мамы и положил голову ей на плечо. Отец — слева. Мы улыбались.

Это была последняя фотография, где мы были вместе.

16 лет назад

Макс

Мы бежали.

Коридор был длинный,его освещала луна,которая светила сквозь панорамные окна слева. Борис держал меня за руку. Крепко. Во второй — Питер. Он плакал. Громко. Надрывно.

Мама и отец не бежали с нами.

Это было неправильно. Я понял это сразу, но не задал ни одного вопроса. Иногда вопросы только мешают.

Борис сдвинул ковёр, откинул дощечку, ввёл пароль. Я знал его. Отец заставил меня выучить. Сказал: «На всякий случай».

Пол приподнялся.

— Ты первый, — коротко сказал Борис.

Я не спорил.

Винтовая лестница была узкой. Скользкой. Я спускался осторожно. Борис передал мне Питера и поставил сумки.

Он присел передо мной. Наши глаза были на одном уровне.

— Ну что, супермен, — сказал он тихо. — Похоже, пора прощаться.

Я напрягся.

— Ты не с нами?

— Мне нужно помочь твоему отцу.

Я смотрел на него внимательно.

— Я тоже могу помочь.

Он покачал головой.

— Твоя задача — брат. Защищать его.

— От кого?

Борис помолчал.

— От плохих людей. Но всё закончится. Мы вернёмся.

Он ударил кулаком по моему. Я ответил.

Дверь закрылась.

В комнате было тихо. Слишком тихо.

Я уложил Питера, кормил его, ждал. Время тянулось.

Когда дверь открылась, я сразу понял — это не отец.

Мужчина был чужим. Кровь на красном костюме. Глаза — жёлтые, неприятные.

Я встал перед кроваткой.

Достал нож.

— Смело, — усмехнулся он. — Но глупо.

— Я не мальчик, — сказал я.

Голос дрогнул. Я ненавидел себя за это.

Я ранил двоих. Не глубоко, но достаточно. Потом меня скрутили.

Когда нас вывели в коридор, я увидел дом.

Разрушенный.
Тела.
Кровь.

А потом — мать. Её золотистые волосы были в луже крови. Лица я не видел.

И отца. Откуда-то текла кровь,но еще дышал.
Я не помню, как вырвался. Помню только, как держал его и пытался остановить кровь на его горле. Булькающие звуки сходили изо рта отца. Я плакал навзрыд.

— Папа... — голос сорвался. — Не уходи!

Отец взглянул на меня. В его глазах было столько боли. Я всё пытался остановить кровь,но у меня не получалось.

- Папа прошу! Не оставляй меня! - кричал я. Слезы предательски сказывались ручьем по моим щекам.

Он смотрел на меня долго. Затем по его щекам скатились одинокие слезы. Потом он убрал мою руку.

И всё.

В этот момент я перестал быть ребёнком окончательно.

Сознание возвращалось не сразу.
Сначала было ощущение холода — не резкого, а такого, который медленно заползает под кожу и там остаётся. Потом — боль. Рассеянная, фоновая, будто всё тело было одним большим синяком.

Я попытался вдохнуть глубже — и закашлялся. Горло горело. Во рту был вкус ржавчины.

Я открыл глаза.

Свет бил сверху — грязно-жёлтый, мигающий. Он не освещал, а издевался. Подвал был низким, давящим, будто сам потолок медленно опускался. Я сразу понял: здесь не кричат — здесь ждут, пока ты сломаешься.

Я попытался пошевелить руками — верёвка впилась в запястья, кожа уже была содрана. Значит, я был здесь не первый час.

Я повернул голову — и сердце рухнуло.

Питер.

Он сидел у стены, подтянув колени к груди. Маленький. Такой крошечный в этом огромном сером пространстве. Его губы дрожали, глаза были красные, но он не плакал. Просто смотрел на меня.

Как будто проверял: ты ещё здесь? Ты всё ещё мой старший брат?

— Макс... — тихо позвал он. — Где мама?

Этот вопрос не был детским.
Он был слишком взрослым. Слишком точным.

Я почувствовал, как что-то внутри меня трескается.

Я подполз к нему, насколько позволяли связанные руки, и сел так, чтобы быть между ним и дверью. Даже если это было глупо. Даже если бесполезно.

— Мама скоро придёт, — сказал я спокойно. Слишком спокойно для десятилетнего мальчика. — Всё хорошо, Пипи.

Он кивнул. Не потому что поверил. А потому что ему нужно было, чтобы я был прав.

Дверь открылась.

Скрип был медленный, нарочитый. Они не спешили. Они знали, что время работает на них.

Он вошёл первым.

Красный костюм выглядел абсурдно чистым. Как издёвка. Как будто он специально переоделся, чтобы не запачкаться в том, что уже сделал с нашим домом. Его глаза были жёлтые, холодные, безумные. Он улыбался — не широко, а тонко, будто уже всё решил.

— Ну здравствуй, — сказал он мягко. — Супермен.

Я напрягся. Это слово он произнёс с насмешкой. Значит, он знал с самого начала где мы прятались.

— Кто вы? — спросил я.

Голос не дрожал. И это было не потому, что я не боялся.
А потому что я не мог себе позволить бояться.

— Майкл Хилл, — ответил он. — И мне искренне жаль, что ты не знаешь это имя.

— Что вам нужно? — повторил я.

Он медленно подошёл ближе, присел, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я видел поры на его коже. Видел, как дёргается уголок губ.

— Где кассеты «Энджел»?

Я покачал головой.

— Я не знаю.

Он ударил меня ладонью. Не сильно. Проверяюще.

— Знаешь.

— Нет.

— Твой отец знал.

Вот тут я сорвался.

— Не смей говорить о нём, — сказал я. — Ты его не стоишь.

Он рассмеялся. Громко. Уродливо.

— Такой же упрямый, как он.

Я плюнул ему в лицо.

Это был не порыв. Это было решение.

Меня швырнули на пол. Я ударился боком, в глазах потемнело. Питер закричал — и этот крик был хуже любого удара.

— Уведите его, — бросил Майкл.

И меня поволокли в другую комнату.

Когда дверь захлопнулась за плачущим Питером, в комнате стало тише.
Не потому что исчез звук — а потому что исчез смысл.

Я остался один.

Нет, не один —
со страхом, который больше не нужно было скрывать.

Меня усадили на стул снова. Верёвки были уже влажные — я не сразу понял, от пота или от крови. Руки дрожали так сильно, что я не мог их остановить. Это было унизительно. Я злился на себя сильнее, чем на них.

Майкл не спешил.

Он сел напротив. Достал сигару. Медленно её поджёг. Затянулся, прикрыв глаза, будто наслаждаясь моментом.

— Знаешь, — сказал он почти дружелюбно, — ты удивительно держишься.

Я не ответил.

Слова требовали сил.
А силы мне были нужны не для него.

Он встал. Подошёл. Его тень накрыла меня полностью.

— Твой отец тоже молчал, — продолжил он. — До последнего. Упрямство — семейная черта?

Вот тут что-то внутри дёрнулось.
Не ярость.
Не страх.

Боль.

Он наклонился и прошептал почти ласково:

— Только вот разница в том, что у него уже не было выбора. А у тебя есть.

Он кивнул кому-то за моей спиной.

Я почувствовал прикосновение к пальцам. Холод металла. Я напрягся всем телом, но это было бессмысленно. Я был зафиксирован — не только верёвками, но и пониманием, что я здесь вещь.

Когда металл коснулся ногтя, я не сразу понял, что он делает. Боль пришла, она не была резкой.
Она была медленной.
Тягучей.
Как будто кто-то решил растянуть секунду до бесконечности.

Я зажмурился.

Первый крик вырвался сам.
Второй — уже был выбором.
Я заставил себя замолчать.

Майкл раздражённо цокнул языком.

— Не надо строить из себя героя, — сказал он. — Это выглядит глупо.

Я дышал коротко. Часто.
Считал вдохи.
Один.
Два.
Три.

Питер должен жить, — думал я.
Если я здесь, значит он жив.

Это было единственное, что держало меня в сознании.

Меня потащили в ванную.

Запах сырости ударил сразу. Свет был ярче, чем в основной комнате. Белая плитка. Чистая. Слишком чистая.

— Скажи, — повторил Майкл. — Где кассеты?

Я молчал.

Он вздохнул — как человек, уставший от капризного ребёнка.

Меня наклонили. Я почувствовал, как вода касается лица.

Лёгкие горели. Мир сужался до точки. Я думал, что умру. Сначала это было просто неприятно.
Потом — пугающе.
Потом — невозможно.

Воздух закончился слишком быстро.

Я начал дёргаться. Инстинкт бился в теле, как запертая птица. Мир сузился до одного желания — вдохнуть. Просто вдохнуть.

Меня вытащили.

Я закашлялся. Рвотные спазмы сотрясали тело. В глазах плыло.

— Видишь? — сказал Майкл. — Это не так уж сложно заставить тебя говорить. Где кассета?

Я не ответил.

Он повторил.

И снова.

Я потерял счёт времени. Потерял ощущение собственного тела. Был только момент, когда воздух исчезает — и момент, когда он возвращается слишком резко, обжигая изнутри.

В какой-то момент я подумал, что если скажу — всё закончится.

И сразу же понял: не закончится.

Потому что тогда они поймут, что я сломался.

Когда я очнулся снова, я был привязан к стулу. На коже жгло. Не сразу понял почему. Затем почувствовал запах жжёной кожи. Моей кожи. Об меня тушили сигареты.

Майкл сидел напротив и спокойно курил.

— Ты крепкий, — сказал он. — Но ты ведь понимаешь, что я не устану?

Я посмотрел на него. Прямо.
Медленно.
Сознательно.

— Устанешь, — сказал я хрипло. — Рано или поздно.

Он рассмеялся.

— Тогда ускорим процесс.

Когда привели Питера, я перестал чувствовать боль.

Всё внутри стало пустым.

— Скажи, — сказал Майкл, — или он пойдёт следующим.

Я смотрел на брата.

Он был мокрый от слёз. Губы дрожали. Он тянул ко мне руки.

— Макс... — прошептал он.

Блять.
Эти ублюдки действительно собирались топить моего двухлетнего брата.

Осознание пришло не сразу — сначала как тупой удар в грудь, потом как резкий спазм, будто кто-то сжал сердце в кулак. Я перестал чувствовать боль в собственном теле. Всё, что было до этого — ожоги, порезы, вода в лёгких — исчезло. Остался только Питер. Его крик. Его маленькие руки, которые тянулись ко мне.

Я начал вырываться. Неосознанно. Рывками, как зверёк, попавший в капкан. Я кричал. Не слова — звуки. Горло резало, но мне было плевать. Я дёргался так, что стул заскрипел по полу.

— Не смейте! — хрипло вырвалось у меня. — Это ребёнок! Слышите?! Это мой брат!

Майкл смотрел на всё это с раздражением. Не с яростью — с досадой. Будто что-то пошло не по плану.

Люди уже подошли к ванной. Питер орал так, как я никогда не слышал. Это был не просто плач — это был животный, отчаянный крик страха. Такой крик, который не должен издавать ребёнок. Никогда.

И в этот момент —
выстрелы.

Глухие, резкие, совсем рядом. Не киношные, не далёкие. Настоящие.

Сверху раздался шум. Крики. Кто-то заорал по рации. Люди Майкла переглянулись. Движения стали резкими, дёргаными. Один из них выругался.

— Чёрт, — процедил кто-то.

Питера бросили возле ванной. Не аккуратно положили — бросили, как мешок. Он ударился боком о кафель и заорал ещё громче.

Люди сорвались с места и побежали наверх. Шаги, топот, мат, хлопанье дверей.

Я смотрел на Майкла.

Улыбки на его лице больше не было.

Он стоял пару секунд, будто взвешивая что-то в голове. Потом резко развернулся и пошёл за своими людьми. Ни слова. Ни взгляда.

Он ушёл.

Я остался.

Питер, всхлипывая, подполз ко мне. Его маленькое тело дрожало. Он уткнулся лицом мне в грудь, обнял, как мог, своими крошечными руками.

— Макс... — шептал он сквозь слёзы. — Макс...

Я не мог его обнять. Руки всё ещё были связаны. Это было хуже любой пытки — чувствовать его тепло, его страх и не иметь возможности закрыть его собой.

— Тише... — прошептал я, сам не зная, слышит ли он меня. — Всё... всё хорошо...

Я не верил своим словам. Но говорил их, потому что он должен был их слышать.

Прошло какое-то время. Сколько — я не знал. В подвале не было часов. Только капающая где-то вода и мой сбитый дыхательный ритм.

Больше никто не заходил.

Тишина давила сильнее, чем крики.

Потом я услышал шаги.

Медленные. Тяжёлые.

Сердце снова сжалось.
Майкл вернулся.

Я напрягся всем телом. Готовился. К чему — не знал. Но был готов умереть, если понадобится. Только бы Питера не тронули.

Дверь открылась.

На пороге стоял Борис.

На секунду я подумал, что схожу с ума.

А рядом с ним — дядя Кай.

Борис рванул ко мне. Его движения были резкими, злыми, почти яростными. Он разрезал верёвки, развязывал меня, приговаривая что-то сквозь зубы.

Дядя Кай стоял в дверях. Он не двигался. Его лицо было бледным, взгляд стеклянным. Он смотрел на меня, но будто не видел — словно его мозг отказывался принимать реальность.

Борис освободил меня и тут же подхватил Питера на руки. Тот сразу вцепился в него, но продолжал тянуться ко мне.

— Что эти мрази сделали с тобой, супермен?.. — глухо спросил Борис.

В его голосе была злость. И страх.

— Ничего особенного, — ответил я.

Голос звучал чужим. Ровным. Слишком взрослым.

Борис и дядя Кай переглянулись. Во взгляде Кая было всё — шок, вина, бессилие.

Мы пошли. Вышли из подвала.

Коридоры особняка были мертвы.

Тела. Кровь. Разрушенная мебель. Я остановился.

— Не смотри туда, — резко сказал Борис, закрывая мне обзор.

— Вы убили этого мудака? — спросил я и повернулся к нему.

Он замер. Я видел, как он осознал что именно я сказал. Я никогда не ругался.

— Надеюсь, что да, супермен, — ответил он после паузы. — Надеюсь.

Мы ускорили шаг.

Дальше всё было как в тумане.

Аэропорт. Самолёт. Корея.

Я не разговаривал. И со мной тоже не разговаривали. Никто не знал, как говорить с ребёнком, который только что стал взрослым.

Нас кормили. Переодели. Питер уснул, прижавшись щекой к моей руке. Его дыхание было ровным. Тёплым.

Пусть ты не вспомнишь, — думал я. — Пожалуйста, не вспоминай этого никогда.

Дядя Кай сел напротив.

— Привет, Макс, — тихо сказал он.

— Привет, дядя Кай, — ответил я сухо.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго.

— Господи... у меня ведь дочь почти твоего возраста, — сказал он и закрыл лицо руками. — Что же они сделали с тобой...

— Как там малышка Энни? — вдруг спросил я.

Сам не знал зачем.

Кай поднял голову. Улыбнулся. Улыбка была слабой, натянутой.

— Хорошо. Она хорошо. Спасибо, что спросил. А ты... как ты?

— Я в порядке, — ответил я. — Они хотели кассету. Но я не сказал. Папа говорил — никогда.

— Ты знаешь, где она? — осторожно спросил Кай.

— Нет. — Я посмотрел на него. — Поэтому они убили родителей? Из-за кассеты?

Он отвёл взгляд.

— Да, дорогой. Они хотели сделать правильную вещь. Но в этом мире за правильные вещи часто платят слишком дорого.

Внутри было пусто.

Потом Питер пошевелился, и меня словно ударило током.

— А где мы теперь будем жить? — спросил я. — Нас отдадут в приют?

— Нет, — твёрдо сказал Кай. — Вы будете жить со мной. Я дал твоему отцу слово.

Я кивнул.

Этого было достаточно.

Спустя пару месяцев

Мы с Питером играли во дворе. День был тёплый, почти ленивый — из тех, что притупляют тревогу. Питер бегал за мячом, спотыкался, смеялся, иногда падал, но тут же поднимался, будто мир был для него безопасным и добрым местом. Я смотрел на него и ловил себя на том, что считаю его вдохи. Привычка. Дурацкая, навязчивая, но я не мог от неё избавиться.

Когда нас позвали на обед, Питер недовольно сморщил нос, будто его отрывали от чего-то жизненно важного. Я подхватил его на руки, он обвил мою шею и уткнулся лбом мне в плечо. Он пах детским мылом и солнцем. Этот запах успокаивал сильнее любых слов.

Мы быстро поели. Питер ковырялся в тарелке, я почти не чувствовал вкуса еды. После обеда я отнёс его в комнату, уложил в кровать. Он сопротивлялся чисто из принципа, но уснул быстро — стоило мне сесть рядом и положить руку ему на спину. Его дыхание выровнялось, пальцы разжались.

Я ещё пару минут посидел рядом. Проверил, укрыт ли он. Проверил, дышит ли. Только потом вышел.

— Макс, зайди ко мне, — позвал дядя Кай.

Я направился в его кабинет. Дверь была приоткрыта. Кай сидел за столом напротив ноутбука, экран светился мягким светом. Он с кем-то говорил, но заметив меня, жестом подозвал ближе.

— Энни, вот Макс, — сказал он и положил руку мне на плечо, будто представлял не просто сына своего погибшего друга, а кого-то важного.

На экране была маленькая девочка. У неё были две аккуратные косички, чуть выбивающиеся пряди и слишком добрый взгляд,даже для ребенка. Она выглядела... настоящей. Живой. Я видел Энни на фотографиях, но тогда она была совсем крохой.

— Привет! — громко сказала она и почти уткнулась носом в камеру.

Я улыбнулся, сам не ожидая этого.

— Привет, — ответил я.

Энни внимательно меня разглядывала. Так, как дети умеют — без стеснения, прямо, будто пытаются заглянуть внутрь.

— Папа, а почему он такой красивый? — вдруг спросила она.

Кай рассмеялся — искренне, впервые за долгое время. Я почувствовал, как мне стало неловко, но всё равно улыбнулся.

— Энни, не смущай мальчика, — сказал Кай, всё ещё улыбаясь.

— А он всегда будет с нами? — тут же спросила она.

Кай посмотрел на меня, а потом на неё.

— Да, — ответил он после короткой паузы. — Всегда.

Мы проговорили почти час. Энни рассказывала про садик, про подругу, которая не делится куклами, про маму, про то, как они ездили к бабушке и как дядя Кай покупал ей мороженое, хотя мама запрещала. Она смеялась, строила гримасы, показывала рисунки.

И в какой-то момент у меня внутри что-то щёлкнуло.

То же чувство, что было, когда я впервые увидел Питера.

Тихое, тяжёлое, но ясное.

Я буду её защищать.

Полгода назад

Макс

Москва никогда не спала. Она гудела, дышала, суетилась, будто огромный живой организм. Я стоял у окна и смотрел вниз, на потоки машин, на людей, которые спешили по своим делам, не зная и не желая знать, что происходит в тени.

Мы приехали сюда с дядей Каем по его делам. Я любил путешествовать, но не такие поездки. Здесь нужно было постоянно быть начеку. Никакого расслабления.

Телефон завибрировал.

— Макс, есть серьёзное дело. Возвращайся в квартиру, — сказал Кай без лишних вступлений.

— Хорошо, — ответил я и сбросил звонок.

Ну конечно. Ни минуты покоя.

Я давно уже не понимал, кем являюсь для дяди Кая. Иногда я ездил один, иногда с ним. Иногда участвовал в переговорах, иногда просто следил за кем-то, иногда делал вещи, о которых нельзя было говорить вслух. Всё это началось по моей просьбе — но только после восемнадцати. Кай долго сопротивлялся, говорил, что не хочет лишать меня детства и нормальной жизни.

Мы оба знали — его лишили у меня раньше.

В подвале Майкла Хилла.

От этих воспоминаний кровь начала закипать. Я натянул капюшон и направился в квартиру.

— Присядь, — скомандовал Кай, как только я вошёл.

Он нервно ходил по комнате. Я не видел его таким давно. Я остался стоять.

— Что случилось? — спросил я.

Он остановился, посмотрел на меня, будто решая, стоит ли говорить. Я знал — скажет.

— Майкл показался на радарах, — произнёс он.

Голос был холоден, как сталь.

— Где? — я шагнул ближе.

— Это вообще чудесная история, Макс. Он следит за моей дочерью. Его люди рядом с ней. Там появился парень, которого видели с Майклом. Дела очень плохи.

Кая трясло от злости. Это было редкое зрелище.

— Тогда возвращаемся в Корею? — спросил я.

Он посмотрел на меня странно. Потом взгляд снова стал нейтральным.

— Это не за Джул. Это за Энн.

Внутри всё резко похолодело.

Энн. Я видел её только на фото и видео. Вживую — никогда. Мы разговаривали один раз, но она вряд ли это помнит.

— Что от меня требуется? — спросил я.

План был прост. Я должен был поехать к ней и просто следить издалека.

Но мы оба уже знали:
ничего никогда не идёт по плану.