Поймайте меня

Комната светилась мягким вечерним полусветом. Сквозь тюль просачивалась холодная лунная полоска, едва касаясь пола — будто указывала границу между реальностью и тем, где все чувства обостряются.

Эд сел рядом со мной на диван — осторожно, будто боялся задеть меня не там. Его рука легла мне на плечо, почти невесомо, и в груди стало удивительно спокойно.

На кухне гремели голоса ребят — слишком громкие, слишком резкие. Каждый звук отзывался в голове глухим ударом. Я уже не различала, кто смеётся, кто говорит. Но совсем скоро шум стих: Саммер, как вторая тень Эда, загнала всех на кухню, вытеснив из гостиной эту раздражающую какофонию.

— Любимая, — тихо произнёс он, убирая прядь у меня за ухо. — Почему ты мне не позвонила сразу?

Его голос был мягким и строгим одновременно — редкое сочетание, от которого в груди сразу кольнуло тепло.

— Макс был рядом... — я выдохнула. — И я думала только о том, чтобы мне не наложили швы и мозг не вытек из носа.

Он тихо засмеялся — коротко, почти беззвучно, — и стал поглаживать мою голову.

— А потом почему не позвонила? Я бы отвёз тебя домой.

— Я думала, ты у отца.

— Глупости. — Он чуть сжал моё плечо. — У меня всегда найдётся время для тебя. Особенно если что-то случилось. Прошу... говори мне сразу. Я хочу быть рядом.

Я улыбнулась и коснулась его губ — медленно, благодарно.

Позже ребята опять ввалились в гостиную. Болтовня, вопросы, тревожные взгляды. Дэн уехал первым — смущённый, тихий. Мэл, обычно резкая, бегала вокруг с бесконечными чашками чая. Саммер удерживала её от истеричного суеты.

Постепенно дом стих. Один за другим они покинули порог. В коридоре осталось лишь эхо шагов.

Эд задержался. Сказал, что останется со мной — и я не стала спорить.

Когда мы поднялись ко мне, он остался на кровати, а я направилась в душ. Голова кружилась, будто подо мной покачивалась земля.

Эд появился в дверях, когда я стояла, держась за раковину.

— Любимая... ты что делаешь?

— Хотела искупаться, — голос дрогнул.

Он понял без слов.

— Хочешь, я помогу?

Мне стало неловко. Но и отказаться я уже не могла.

— Если тебе не трудно...

Эд подошёл и аккуратно снял с меня одежду, не торопясь, будто боялся мне навредить. Когда я опустилась в воду, она мягко обволокла кожу, и я впервые за день выдохнула свободно.

Он мыл меня через осторожные, почти профессиональные движения, как человек, который знает: любое лишнее прикосновение отзовётся болью. Пальцы скользили по волосам, по шее — аккуратно обходя рану.

И я чувствовала, как в этих движениях — не просто забота. Что-то ещё. Теплое. Удержанное. Напряжённое.

Когда он помог мне выйти из ванны и закутал в халат, моё тело будто жило отдельно от меня — горячее, пульсирующее. Я едва стояла, но не от слабости.

Он ушёл за водой. А я, дрожа, переоделась в ночнушку — тонкую, почти невесомую и полупрозрачную,под которой ничего больше не было. Бордового цвета. И я знала, что Эд обратит на это внимание.

Когда он вернулся, на лице мелькнуло что-то, что он даже не попытался скрыть.

Дверь закрылась. Комната погрузилась в сумрак, подсвеченная красным светильника.

Эд снял рубашку и брюки медленно, будто давая мне время рассмотреть каждое движение. Его тело в красном свете казалось скульптурой — вырезанной руками художника, но живой.

Я слово не успела произнести, как он оказался рядом. Под одеялом его руки нашли меня почти сразу — тёплые, уверенные, жадные в своей сдержанности.

Я чувствовала его дыхание у виска, чувствовала, как оно становится тяжелее, горячее.

Моя ночнушка задралась, и его пальцы коснулись открытой кожи на бедре — лёгко, скользя по ней, будто проверяя, можно ли дальше.

Грудь сжалась от резкого всплеска жара. Мне не хватало воздуха.

Он потянул меня ближе и шепнул:

— Энн... ты сводишь меня с ума.

Он говорил так тихо, будто боялся, что если скажет громче — не удержится.

Я повернулась к нему, вцепившись пальцами в его плечи. Он перехватил мои руки, поднял над головой — мягко, но так, что я не могла вырваться.

И когда его губы коснулись моей шеи, медленно, почти лениво, у меня подкосились ноги — хотя я лежала.

Его поцелуи были такими, какими бывают только ночью:
когда никто не торопит,
когда тишина сама толкает ближе,
когда хочется не просто прикосновения — хочется раствориться в нём.

Эд спускался ниже, к ключицам, к вырезу ночнушки. Его пальцы скользнули по ткани, будто размышляя, имеет ли он право на большее.

Я ощущала его дыхание там, где кожа особенно чувствительна — и этого было достаточно, чтобы жар опустился ниже живота.

Он поднял на меня глаза. Красный свет отражался в них так, что они казались почти хищными.

— Скажи мне, если захочешь, чтобы я остановился.

Я в ответ только прижалась крепче.

И в той тишине, где слышно было только наше дыхание, напряжение между нами треснуло — будто нить, натянутая слишком долго.

Эд накрыл мои губы поцелуем — глубоким, долгим, нетерпеливым.
Руки скользнули вдоль талии, вверх, снова вниз, будто он запоминал каждый изгиб, каждую линию.

Когда он притянул меня к себе, я чувствовала всё:
его силу, его жар, его желание быть ближе, чем позволяла ткань между нами.

И в красном полумраке казалось, что комната исчезла.
Что остались только мы и луна за окном, растёкшаяся светлым пятном по полу.

Он прижал меня к себе так, будто боялся, что я снова исчезну из его рук.

Я слышала, как он дышит — резче, глубже.
И как его пальцы дрожат на моей талии — не от слабости, а от того, что он слишком долго ждал момента, когда может коснуться меня так.

Я провела рукой по его груди, по шее, по линии плеча — медленно, тянуще, и он коротко выдохнул, почти сдавленно.

Это был тот самый момент, когда желание уже невозможно скрывать, но мы всё ещё держимся за последнюю грань — просто чтобы не потерять голову окончательно.

Эд прижал свой лоб к моему.

— Ты даже не представляешь... насколько я тебя хочу.

Сердце ухнуло вниз.
По спине прошла дрожь.

И всё остальное уже произошло в тишине —
без слов, только через жесты, дыхание, прикосновения,
через ту оголённую правду, которая бывает между людьми только в такие ночи.

Когда всё стихло, он прижал меня к себе, накрыв рукой так, будто ограждал от всего мира.

— Спокойной ночи, любимая.

Я услышала это сквозь сон, почти растворяясь в тепле его груди.

— Спасибо, мой хороший...

Его губы коснулись моих губ.

И мы уснули так —
в красном полумраке,
под лунным светом,
с переплетёнными пальцами.