Глава 20
Я должна отсюда выбраться.
Выбраться, во что бы это ни встало. Времени, проведённого в раздумьях после прошлого визита Виктора, хватило, чтобы понять, что такому безумному человеку, как он, ни в коем случае нельзя заполучить бессмертие. Дикость, я по-прежнему частично сомневаюсь в его рассказе, но он настолько логичен, сопоставляющий все вопросы с ответами, что мне ничего не оставалось, кроме как принять его слова за правду.
Заставляю себя думать, спасаясь от саморазрушения. Мне нельзя больше верить в проклятие, даже если это оно.
Собираю себя по кусочкам и принуждаю мозг думать и думать, проворачивая в голове всевозможные исходы. Но всё тщетно, если признаться честно. Каждый раз я натыкаюсь на главную проблему: я не знаю, где нахожусь.
Военная база.
Правительственная лаборатория.
Лагерь заключённых.
И ещё множество безумных вариантов, о которых когда-то начиталась в книгах.
А их я прочитала немало.
Единственное, что теперь я у меня имеется: примерное знание, какое сейчас время суток. На ночь свет тускнеет, на завтрак всегда белки, обед – суп, на ужин получаю порцию мясного. И по моим подсчётам, после разговора с Виктором, прошло два дня. Он снова не приходит, и я не знаю, связано это с его занятостью, или же он попросту не хочет меня больше видеть. Я склоняюсь ко второму варианту.
Что-то произошло. То, что я никакими словами не смогу описать. Также, как и не смогу придумать название его существу. Он больше не человек, это очевидно, но он и не один из подобных мне. Тогда кто – он? Чудовище, которое требуется уничтожить. О чём я обязательно подумаю, если смогу выбраться отсюда.
Хотя бы из камеры.
Поэтому я стала безоговорочно послушной. Съедаю всю принесённую мне пищу и позволяю Александру осматривать себя, пусть даже и знаю, для чего он надо мной так хлопочет. Однако Виктор сдержал своё обещание – еда действительно стала нормальной, без прежнего привкуса горечи и преследующей слабости после её приёма. И я позволяю ему полагать, что тоже держу свои обещания. Сама же вместо этого коплю силы и продолжаю придумывать, как уговорить Виктора или Александра устроить мне экскурсию.
Продолжаю и продолжаю несколько дней, лёжа бездействуя и глядя в потолок, пока в один момент красный цвет на электронном замке сменяется на зелёным, и я едва ли не давлюсь своим сердцем.
Даниил.
Несколько секунд я не понимаю, что это значит. Во мне даже успевает зародиться надежда на спасение, как во одно мгновение она разрушается, когда он наклоняется и ставит возле кровати тряпичные кеды.
Я проглатываю обратно своё сердце. В ту бездну, что накапливает боль.
Он выпрямляется, но смотреть в упор на меня отказывается.
- Надевай, – говорит он.
Мне требуется время, чтобы отыскать свой потерянный голос.
- За что? – просто спрашиваю я.
Но он меня понимает. Даниил поворачивает голову в сторону противоположной стены и два раза шумно сглатывает, прежде чем ответить.
- Мне не позволено с тобой говорить.
Виктор. Он сделал это специально. Я должна была увидеть своими глазами, что есть те, кто выбрал его. А затем я осознаю ещё одну вещь, и моё горло сжимается.
- Алек, – с трудом шепчу я. – Ты видишь его?
Столько жалости к самой себе и ни одной мысли про Алека. Если он знает, кто предатель, то какого ему сейчас? Если он конечно не думает о другом. О том, что его наверняка медленно истязает. Он не простит себе этих ошибок, хотя во всем виновата только я. Даже в том, что пропала. Я не была осторожна и ничего не рассказала ему, когда начала догадываться про Орден. Но я до сих пор считаю, что ему не нужно было знать. Чем бы в итоге это всё ни закончилось.
Даниил наконец-то смотрит на меня. В мои застланные слезами глаза. И на мгновение на его лице проскакивает раскаяние.
Он качает головой.
- Они уже должны были обо мне догадаться.
Облегчение. Неуместное и не совсем правильное. Но я всё равно ощущаю его от того, что такой вариант лучше.
Я смаргиваю слёзы и пытаюсь унять что-то извивающееся в желудке. Держу себя в руках, как бы ни было сложно. Я буквально обязана быть хорошей. Однако обувь всё равно не надеваю, просто гляжу на её расплывающийся образ.
- Нам нельзя задерживаться, – в голос Даниила пробирается едва заметное волнение.
Виктор держит и над ним власть?
Поднимаю на него взгляд и прищуриваюсь, пытаясь прочитать эмоции на его лице.
- Надену, – размеренно говорю я, словно у моего голоса вообще отсутствует интонация, когда вижу, насколько для него это важно. – Но только если ответишь, за что ты так поступил с нами.
Глаза Даниила расширяются, его зрачки пульсируют беспокойством. Есть что-то важного в том, что он не хочет говорить.
- Это просто моя работа, – в итоге произносит он. – Ничего личного.
Он лжёт. И мне становится интересно, неужели у Виктора есть власть абсолютно над всеми?
- Я тебе не верю, – прямо выкладываю я. – Он нашёл и твоё слабое место.
Даниил резко вскидывает голову, сверлит меня каким-то одичавшим взглядом. Я задела его за живое.
- Твоё право, – сквозь стиснутую челюсть цедит он, чтобы не подавать вида на вспыльчивость. – Я ответил тебе, так что обувайся, или я сообщу Виктору, что ты отказалась выполнить его просьбу.
- Никто не сомневается, – также резко бросаю я. – Тебе не привыкать доносить.
Даниил сжимает губы так, что на выражении его лица появляется некая боль, и я вижу в этом отчаяние. Возможно, я его понимаю, но всё равно ненавижу.
Однако я тоже не вольна ослушаться Виктора, надо мной у него безграничная власть, потому, получив для себя хоть какой-то ответ, надеваю обувь и встаю.
Меня наконец выведут из камеры.
Но прямо перед выходом Даниил меня останавливает и протягивает мне бутылёк с тёмно-красной жидкостью.
- Выпей.
Мне не нравится её цвет, однозначно вызывающий сомнения.
- Что это?
- То, что откроет эту дверь для тебя. Без этого ты не выйдешь.
Даниил ждёт ещё несколько секунд, пока я хмуро разглядываю бутылёк, пытаясь понять, зачем мне вообще нужно это принимать.
- Пей, – настаивает он, когда его терпение заканчивается. – Обещаю, что особого вреда это тебе не причинит.
Особого, замечательно.
Значит, вред всё же причинит. И я начинаю догадываться какой. Вот, почему оно равно цене выхода. В бутыльке находится тоже, что и раньше находилось в моей еде. Если я буду ослаблена, ничем никому не смогу навредить. А также сбежать.
Дважды замечательно.
Но другого выхода у меня нет, нужно хотя бы выяснить, что это за место. Набрав полную грудь воздуха, выхватываю из его руки бутылёк и, зажмурившись, разом выпиваю горькую жидкость.
Я не наблюдаю на лице Даниила радости, напротив, больше печали, когда передаю обратно пустой флакон в его руку, но теперь он кивает и открывает дверь.
Попытка номер два – меня действительно выводят из камеры.
Света в коридоре больше, словно его подсвечивают сотни флуоресцентных лам, из-за чего образуется ощущение, что глаза выжигают горелкой. Но я всё равно держу их открытыми, чтобы не упустить ни одной детали. Хотя, по сути, запоминать особо и ничего. Три двери справа, одна из которых принадлежит моей камере, и три двери слева. Да и сам коридор длинною едва ли метров двенадцать. А прямо по курсу выход...
Нет, это только вход в одном направлении – я понимаю это по отсутствию замка и ручки. Войти можно, но выйти – нет.
Нам остаётся два шага до двери, когда Даниил резко останавливается. Он поворачивает лицо и смотрит прямо в камеру, находящуюся в углу, ровно пятнадцать секунд. Что-то происходит, кто-то наблюдает, именно он решает, что дверь можно открыть.
Камера слежения и есть ключ, который никак мне не поможет открыть эту дверь.
Раздаётся звук, похожий на слабый гудок паровоза, и мои мышцы мгновенно напрягаются. Сердце гонит разгорячённую кровь в сотни раз быстрее, когда моё волнение усиливается. Я так давно не была за пределами четырёх стен, что сознанию сложно воспринимать окружение – всё расплывчато и затуманено, тяжело сконцентрироваться.
Белый, конечно же, цвет стен снова встречает нас в помещении, похожим на лестничную площадку. Только здесь нет лестниц.
Даниил подгоняет меня к одному из трёх лифтов, и моё разочарование готово разорвать грудь болью. Здесь нет кнопок вызова, только камеры распознавания над каждой кабинкой.
Это место, очевидно, своеобразная тюрьма, из которой выбраться нереально...
И вдруг я вижу её – дверь на противоположной стороне, в углу. Совсем неприметную, но настоящую дверь с ручкой.
Он есть – выход.
Я не слышу, когда приезжает лифт, в моих ушах стоит шум от переизбытка адреналина и предвкушения, но я слышу голос Даниила – настойчивый и резкий.
- Не задерживайся.
Я что-то улавливаю в том, как он это произносит, но не могу быть уверенной, так как взгляд его поймать не могу.
Он ждёт, пока я войду в лифт, и только после заходит сам. Даниил напряжён и чего-то опасается, и я ошибочно могу предполагать, что он распознал мои мысли.
Двери за нами закрываются, и Даниил поворачивается к панели, на которой горит «-1» этаж. Я задерживаю дыхание, в животе клубком сворачивается нехорошее предчувствие, когда он нажимает «-3».
Я не дура и прекрасно могу понимать, что мы спускаемся туда, где находится что-то более опасное, чем я. И чутьё подсказывает, что я знаю, кто это может быть.
Лифт слишком быстро доставляет нас на нужный этаж и к этому времени на моём затылке уже проступает холодный пот.
Я оказываюсь права – солдаты повсюду. Стоят через каждые два метра вдоль каждой стены, и в их руках странное оружие, которое я никогда ранее не видела. Ещё более странное находится в кобуре на их поясе, и от него ужас сковывает моё тело сильнее.
Даниил подгоняет меня, положив руку на мою поясницу, и выводит из лифта. По этажу туда-сюда снуют люди, одетые в белые, накрахмаленные халаты, как у Александра. Другие же облачены полностью в белые защитные костюмы, а на их лица нацеплены маски.
Что это за место, твою мать, такое?
- Идём, – даёт команду Даниил, видя в какой я прихожу транс.
И я бы рада послать его ко всем чертям. Но мне по-прежнему требуется собрать как можно больше сведений об этом месте.
Даниил всё ещё подталкивает меня, я таращусь в обратном направлении тому, куда мы идём.
- Где мы? – осиливаю я.
И если честно не жду ответа, но Даниил удивляет меня.
- В той стороне – лаборатория. Но нам нужно в другую.
Его тон холоден, голос дрогнул на последнем слове, и это привлекает моё внимание. Он не хочет туда идти. И повернувшись, я понимаю почему.
- Это камеры? – Не разобрать вопрос это или утверждение, я знаю лишь, что меня едва ли не тошнит от собственных же слов.
Даниил не сразу отвечает.
- Да, – выдавливает он из себя.
И его действительно можно понять, хотя и не уверена, почему он вообще переживает.
Там они – Альфы и Омеги. Они не подают особых признаков, по которым их можно распознать, но их чувствуют моя кровь. Она бурлит, горит, обжигает вены, когда мы проходим мимо прозрачных стен.
Я вижу всё. Каждое увечье, размазанную кровь, изодранную одежду на едва дышащих телах.
На них ставят эксперименты также, как и собираются сделать со мной.
Желудок поднимается всё выше, пока я не чувствую желчь у себя во рту. В глазах стоят слёзы. Мне кажется я захлёбываюсь чувством ненависти и бесполезности.
Это должно прекратится!
Голова начинает кружится, и я останавливаюсь, боль раскалывает череп на части, и я хватаюсь за волосы, чтобы уменьшить её. И так слабые после микстуры ноги грозят в любую секунду перестать держать меня вертикально, и я почему-то совсем не против оказаться сейчас на полу.
Всё, что я хочу, чтобы этот ужас закончился.
Мир кружится, кружится, кружится, кружится.
А затем меня под руки кто-то подхватывает, заставляя мои вялые ноги передвигаться, и они предательски ему помогают, пока мы не оказываемся там, где свет становится притемнённым и не столь белым. Серым?
Глаза не сразу разбирают подобную смену. Но когда я поднимаю голову, то больше не вижу камер, что детально показывают издевательства над живыми людьми.
В одной из подобных клеток может быть моя мать. И когда-то, наверняка, был мой отец. Я чувствую, что меня тошнит, и едва оставляю содержимое своего желудка внутри. Но мне плохо. Так плохо, что хочется плакать и плакать, пока этот мир не сгорит дотла в адском пламени.
Виктор хотел, чтобы я это увидела. Он хочет меня уничтожить морально, пока я не сдамся и не приму всё, что он предлагает...
Но именно с этой мыслью я заставляю свои ноги стоять уверенно, отстраняясь от Даниила. Никому из них не позволю подобраться ко мне так близко. Сказать, что я их призираю, будет слишком мягким описанием моего отношения.
Даниил смотрит на меня, как на прокажённую. Неужели его чувства тоже можно задеть?
- Соберись, мы не на экскурсии. Ты не так уж и много получила препарата, чтобы не могла оставаться в нормальном состоянии, – говорит он с каплей осуждения и одновременно отвращения в голосе, и я не могу понять, к чему относится последнее. – Тебе всего-то надо ненадолго встретиться с одним своим знакомым. Надеюсь, с этим ты справишься.
Он выплёвывает «знакомым» так, будто я должна понимать, о ком идёт речь. Хотя и по моему резко ускорившемуся сердцебиению Даниил может отметить свою правоту. Возможно, я понимаю, о ком идёт речь. Но вот готова ли принять это?
На сей раз он не ждёт от меня реакции, разворачивается и начинает идти по длинному коридору, вдоль железных дверей с единственным небольшим стеклянным окошком. И я следую за ним, хоть мои ноги не шибко послушны. И с чем теперь это связано, сложно разобрать.
Мы доходим, наверное, двери до седьмой, когда Даниил останавливается. Повернув голову, он сосредоточено наблюдает за каждым моим шагом. Есть что-то отвергающего в его пристальном взгляде, словно он готовится прокричать мне: не походи.
Но он не кричит этого. Даниил вообще остаётся безмолвным, пока я не дохожу до него.
- Готова? – спрашивает он, будто у меня есть право передумать.
И я хотела бы. Хотела бы каждой фиброй своего тела, отказавшись, просто бежать и бежать.
Но...
- Не уверена, – признаюсь я, но меня всё равно никто не воспримет всерьёз.
Виктору зачем-то нужно, чтобы я оказалась здесь, а значит я буду тут находиться, пока он не решит, что достаточно.
Даниил посылает мне последний взгляд перед тем, как открыть массивную дверь и...
Я слышу, как моё сердце разбивается о дно пропасти – Паша.
Не может быть.
Паша.
Дыхание останавливается.
Он стоит в метре от меня и смотрит прямо в глаза. Он стоит так, будто ждёт меня.
Здесь.
В чёртовой дыре, которой я оказалась не по своей воли.
Но он... он здесь по своей.
Дыхание не желает ко мне возвращаться. Я пытаюсь найти надежную опору для своего окоченевшего тела. Даниил подталкивает меня внутрь. Подталкивает и подталкивает, когда Паша отступает и отступает, чтобы расстояние между нами по-прежнему сохранялось.
Дверь за моей спиной закрывается, а я всё также пытаюсь отыскать способность дышать.
- Мне жаль, – всего лишь говорит Паша, и я больше не могу притворяться сильной.
По моим щекам бегут слёзы. Кого я обманываю? Я знала, к кому ведёт меня Даниил. Но так хотела ошибиться.
Мои рыдания всё громче, и Паша пробует ко мне подойти, но я резко вскидываю руки, останавливая его.
- Чем он тебя убедил? – шепчу я сквозь всхлипы.
Я должна знать. Нападение, оно не было случайностью, тогда Паша уже верил в истину, которую несёт Виктор. Неужели он повёлся на его бред?
- Обещанием, – отвечает Паша. Его взгляд какой-то запуганный и в то же время наполненный дикостью и возбуждением.
- Обещанием? – недоумеваю я.
Он считает, что сделка с дьяволом, стоит какого-то обещания?
Паша на мгновение опускает глаза, смотрит на свою идеально белую обувь, ковыряясь носком кроссовка в полу.
- Ты должна понять, – начинает невнятно бубнить он, что означает, что я точно его не пойму. – По первой я хотел послать Виктора куда подальше, но потом... – Он вздыхает, смотрит на потолок, и только после на меня. – Потом я увидел тебя с Алеком, и всё изменилось.
Я по-прежнему не понимаю, о чём он.
- Что изменилось? – надавливаю я и замечаю, что мой голос больше не скрипит от слёз.
- Изменилось то, что я осознал: пока Алек рядом с тобой, мне никогда не добиться твоего внимания.
Я ахаю прежде, чем он заканчивает говорить, и прикрываю рот рукой. Трясу головой, но Паша, видя мою реакцию, лишь заводится больше.
- А Виктор смог мне пообещать именно это!
Отхожу дальше. На шаг, на два. Мне нужно расстояние, чем дальше от него, тем лучше.
- Бог ты мой... – вырывается у меня.
- Пойми меня, – почти молит он, – с того момента, когда я увидел тебя в первый раз в универе, мне никто не нужен был, кроме тебя, Лен...
Паша делает небольшой шаг, протягивает руки, пытаясь найти поддержки, но во мне что-то возгорается, совершенно противоречащее сочувствию. Я пячусь назад, смотря на него безумно широкими глазами.
- Не продолжай, – прошу я.
Мне и так уже всё понятно, но Паша не останавливается. В его отчаявшихся глазах застыла надежда.
- Лен. Я всегда любил тебя. Всегда. – Он подходит ближе, и моё сердце готово сбежать из груди. Оно стучится-стучится-стучится. – И ты полюбишь меня со временем.
Паша всё ближе, а за моей спиной оказывается стена. Мне некуда бежать. Дыхание заходится, у меня начинается паника. Он не должен достигнуть меня.
- После того, как ты выполнишь своё предназначение, Виктор отпустит тебя. Он обещал. И тогда я смогу увезти тебя подальше отсюда. Я смогу сделать тебя счастливой. Клянусь тебе. Больше никто не сможет нам помешать...
Из моего горла вырывается надорванный звук. Мне кажется моя грудь сейчас разорвётся, словно там раздувается и раздувается огромный пузырь. Качаю без остановки головой и вжимаюсь в стену, но Паша продолжает приближаться.
- Ты должна поверить мне! – громче, практически отчаянно говорит он. – Всё будет хорошо!
Нет, я ничего ему не должна.
«Предатель! Предатель! Предатель!», – кричат голоса в моей голове, и я с ними согласна.
- Не подходи ко мне! – предупреждаю я, когда Паша вторгается в моё личное пространство.
Он смотрит на меня так, будто ему больно от моих слов, его лицо искажает гримаса, глаза загораются ярче.
- Почему ты не даёшь мне даже шанса доказать, что я достоин тебя?
Ещё один его шаг, и в стене больше нет места для моего тела.
- Не подходи! – повышаю я голос сильнее, но Паша, кажется, не слышит меня.
- Лена... – шепчет он умоляюще.
Ещё один шаг, и внутри меня что-то переполняется.
Ярость разрывает всё моё тело. Первый удар приходится по его лицу. Я даже не успеваю осознать, как это получается, но уже бью его ногой в живот. И тут же ногой в плечо, когда он загибается. Но на третий он оказывается ближе ко мне раньше, чем я умудряюсь замахнуться. Паша пытается что-то сказать, я могу поклясться, что его глаза чистейшее отражение боли и муки, но мне настолько без разницы на его чувства, что никак не реагирую.
Я не останавливаюсь, снова бью его в лицо, желая выплеснуть то, что во мне копилось все эти дни.
Теперь я нахожу виновного.
Это только Паша во всем виноват. Только Паша. И сейчас уже плевать, какие обстоятельства привели к такому исходу. Я его не предавала, я готова была умереть за его прощение.
Кажется, я кричу, когда его руки оборачиваются вокруг меня. Так много эмоций, так много боли и слёз. Внутри меня ад свергает небеса на землю...
В голове звенит от собственного крика, перемешанного с рыданиями, я чувствую, как меня покидает душа, вырванная из самой глубины...
Это уже слишком много.
Слишком много, чтобы держаться.
Слишком много, чтобы хотеть жить.
Виктор сломал меня.
Разорвал последние нити, что удерживали меня от падения.
Паша сжимает меня в своих руках сильнее, так сильно, что мои кости едва ли не хрустят от такого давления. Он пытается меня успокоить, но я не перестаю вырываться, извиваясь и выкручиваясь.
Мне нужен воздух, пространство, свобода.
Внезапно кто-то резко вырывает меня из Пашиных рук, и раздаётся рычание. Теперь меня сжимают совершенно чужие руки, но я так устала, что совсем не сопротивляюсь.
Паша оказывается напротив, и становится ясно, чьё рычание я слышала, оно вибрирует в районе его горла, заставляя кадык ходить ходуном. Его глаза, сменившиеся огненно-красным цветом, обращены за мою спину.
- Спокойно, приятель, – звучит голос Даниила около моего уха, ровный и совершенно непринужденный. – Ты ведь не хочешь проблем?
Паша не реагирует, продолжая надвигаться, вся его ярость скоплена в неистовом взгляде, которым он продолжает испепелять Даниила.
Даниил ретируется назад вместе со мной, удерживая уже одной рукой, а второй тянется к своему поясу. Что-то щёлкает, и спустя мгновение я вижу, что это было, справа от себя. Такой же пистолет, как у солдат в холле. Местами прозрачный, и пули в нём наполнены желтоватой жидкостью.
- Ты же знаешь, что не бессмертен, да? – голос Даниила не запинается, придерживаясь шутливого тона, но я слышу стальное напряжение в каждом его звуке. – И поверь, пуля в твоей голове с лёгкостью подтвердит мои слова.
Даниил отходит всё дальше, держа прицел на Паше, который нехотя, но замедляется. Он не спускает с Даниила разгневанный взгляд исподлобья ещё с несколько секунд, затем переводит его на меня и сжимает руки в кулаки.
- Я тебя заберу отсюда, – говорит Паша, глядя прямо в мои глаза.
Он говорит это предельно серьёзно, и если бы не его прежние слова, я бы расценивала это, как надежду на спасение. Но мне чертовски страшно. Я не знаю, что лучше: быть пленницей Виктора или обезумевшего друга.
Мы уже за пределами его камеры, но Даниил не прекращает отступать, потому что с лица Паши так и не сходит маска ярой агрессии. Его руки трясутся; трясёт всё его тело, в попытке удержать себя.
Дверь закрывается автоматически, но очень медленно, чтобы почувствовать облегчение и безопасность. Взгляд Паши остаётся на моих глазах до последнего, пока наши глаза не рассоединяет два метра железа.
В моей груди появляется воздух, и я едва ли резко не падаю, когда Даниил отпускает меня. Моё тело поддерживает стена, к которой я очень быстро прижимаюсь и стараюсь не сорваться. Внутри меня что-то нарастает, а к горлу подбираются эмоции.
«Нельзя, нельзя, нельзя», – убеждаю себя, но больше не могу держаться.
Жизнь буквально топчет меня, наваливая всё больше и больше причин мечтать о смерти.
Скатываюсь по стене вниз и снова рыдаю изо всех сил, совершенно не беспокоясь, что Даниил стоит рядом и наблюдает за проявлением моей слабости.
Мне плевать. Просто плевать.
Я хочу избавиться от чувств, чтобы больше не было больно. Хочу потерять рассудок, чтобы перестать понимать происходящее и перестать со всем этим бороться.
Мне нужно сбежать отсюда...
Необходимо.
Эта мысль помогает прояснить затуманенный отчаянием разум. Ещё есть выход, который спасёт меня от сумасшествия. И сейчас мне требуется досконально изучить все варианта, пока я за пределами стен своей камеры.
Я поднимаю голову не сразу, позволяя себе ещё немного обдумать дальнейшие действия, но когда это делаю, осознаю, что Даниил не сморит на меня. Он глядит вдаль пустующего коридора, напряжённо сжимая челюсти, и что-то серьёзно обдумывает. Когда он наконец замечает, что я за ним наблюдаю, протягивает руку, предлагая помощь. И впервые я её принимаю.
Не представляю, что у этого парня на уме и какие обстоятельства повлияли на его предательство, но я клянусь, что буквально могу увидеть, как его грызёт чувство вины, заставляя испытывать отвращение ко всему тому, что ему приходится делать.
- Идём, – говорит он, когда я встаю. – Мне нужно вернуть тебя в твою камеру.
И даже сейчас, раскаяние – оно есть в его глазах, которое он не слишком-то хорошо пытается скрыть.
Я молча киваю ему, хотя и не соглашаюсь с его словами. И мне даже немного его жаль из-за того, что собираюсь с ним сделать.
Путь назад занимает более короткое время, теперь я понимаю, почему Даниил не смотрит в ту сторону, проходя мимо камер. Так проще. Обманчиво, но проще от мысли, что реальную помощь оказать им всё равно не получится.
В лифте стоит гробовая тишина, расползающаяся в воздухе привкусом надвигающейся беды. Даниил это чувствует, его плечи напряжены так, что будь они острыми об них можно было бы порезаться. Он нервничает, и не напрасно. Вероятно, то, что я задумала написано на моём сосредоточенном лице. Я готовлюсь к чему-то ужасному, но не испытываю за это никакого угрызения совести.
Они сами меня загнали в угол, выход из которого всего один. И я им непременно воспользуюсь.
Потому что там, в коридоре, когда Даниил мне помог встать, я поняла главное. Что бы за препарат они мне ни дали, он перестал действовать – мои ноги стоят на земле, как никогда уверенно.
Двери лифта открываются, и Даниил прежде, чем выйти, бросает на меня взгляд, думает о чем-то с секунду, но в итоге решает выйти первым. Возможно, он и предполагал, что я попробую в этот момент что-нибудь предпринять, но я ничего не делаю. Просто следую за ним, гадая, почему он позволил себе повернуться ко мне спиной, ожидая от меня какой-нибудь выходки. Но тут же решаю, что об этом не стоит размышлять.
Надежда на поблажки сейчас ни к чему.
Даниил вновь останавливается, когда до двери остаётся около метра и поворачивается лицом к камере распознавания. Именно в эти долгие пятнадцать секунд я набираю в грудь столько воздуха, сколько возможно, и перевожу напоследок дыхание.
Раздаётся гудок. Дверь открывается. Даниил делает шаг к двери и...
Я перехватываю открывающуюся дверь и что есть мочи бью ею Даниила. Он отшатывается, прижимаясь спиной к дверному проёму, и я снова резко отвожу дверь назад и вновь, и вновь бью ей Даниила, зажатого между ней и проёмом. Я не останавливаюсь даже тогда, когда вижу проступившую на его голове кровь. Вновь отвожу и бью, не предоставляя ему ни единой попытки попробовать её остановить.
Наконец Даниил теряет равновесие и, скатываясь, падает полностью без сознания. Я не колеблюсь, мигом исследую его нагрудный карман в поисках карточки. Он открывал ей не только дверь моей камеры, но и дверь Пашиной, а значит здесь не расщедрились на то, чтобы разнообразить замки, и это может сыграть мне на руку.
Карточка оказывается в противоположном кармане, и как только она у меня, разворачиваюсь, направляясь к той двери, которую, надеюсь, не приняла ошибочно за выход.
И бинго – это настоящая лестничная площадка.
Внутри меня зарождается странное волнующие чувство, когда быстро поднимаюсь наверх.
Это и надежда, и паника. Это и предвкушение, и страх.
Буря эмоций переворачивает все дни моего бессмысленного пребывания здесь в единственную цель – выбраться любой ценной.
Ровно через пролет я остановлюсь и молю, чтобы простая математика не подвела меня. Но когда открываю ещё одну дверь, вижу, какие у меня непреодолимые проблемы. Вернее, вижу их количество и начинаю по-настоящему паниковать.
Солдаты. Даже не сосчитать сколько их здесь. С десяток, не меньше, а-то и больше.
И святые угодники, я даже не уверена, что все они люди.
Я замираю, как вкопанная, не представляя, что делать дальше. Мысли, что они могут быть ещё где-то помимо той жуткой лаборатории, просто не возникало. А значит и плана у меня никакого соответствующего тоже нет.
Меня мгновенно же замечают, не передать словами, как округляются глаза одного из солдат, когда он меня видит и тут же, бросив своё оружие из рук, тянется к другому, находящемуся в кобуре на его поясе. Звук падающего пистолета привлекает всеобщее внимание, и в этот же момент поднимается немыслимый хаос.
Кто-то несётся ко мне, кто-то следует примеру первого солдата и сменяет оружие, а я наконец выхожу из оцепенения, получая хороший пинок от своего сознания. Кидаюсь вперёд к первому солдату и, выбив из его руки пистолет, оказываюсь за его спиной. Всего миллисекунда – и я сворачиваю ему шею.
В этот момент, когда раздаётся звук хруста костей, что-то во мне отключается, что-то живое и явно последнее, что отделяло меня от безумия и того самого монстра без души, которым всегда так боялась стать.
Но вот оно – мне абсолютно без разницы на смерть.
Обмякшее тело солдата падает у моих ног, и я ни на секунду не задерживаюсь, чтобы взглянуть на него. В моём направлении уже бегут двое других, и у меня нет времени что-то обдумывать сейчас. Действую чисто инстинктивно, так, как учил меня Марко – доверяю своему телу. Двигаюсь к ним навстречу, и моей скорости достаточно, чтобы достичь их в следующую секунду. Они не ожидают, возможно, просто не успевают отреагировать, потому что мне слишком легко удаётся откинуть одного из них в сторону стены. Звук глухого удара заставляет моё тело встрепенуться дрожью от осознания, насколько я сильнее обычного человека. Мне было это невдомёк, тренируясь с Марко и меряясь силами с подобными мне, но люди слабее. Намного слабее и медленнее.
И это всё, что мне нужно было понять, чтобы набраться небывалой уверенности.
Второго солдата просто бью в челюсть, и он, значительно отлетая, падает на спину.
У меня нет времени, чтобы праздновать своё превосходство, солдаты повсюду, заполоняют коридор и двигаются на меня. Но больше всего меня волнует оружие в их руках. Оно явно необычное. И не такое, которым Даниил угрожал Паше. Оно создано для таких, как я.
Однако никто ещё не выстрелил, целятся, но чего-то ждут – разрешения.
Это и есть моё преимущество. Больше нет смысла кого-то травмировать, надо просто бежать со всех ног, потому что солдаты появляются из всевозможных щелей, переполняя маленькое пространство передо мной.
Быстро оглядываюсь по сторонам. За спиной только один поворот направо. Слева лифты. То, что прямо, скрыто стеной из надвигающихся солдат.
Я принимаю решения, недолго думая, разворачиваюсь и несусь к повороту, замечая в последний момент, как двери лифта открываются и там появляется Даниил. Он единственный здесь, кто может дать фору по скорости. Но он не двигается, просто провожает меня взглядом, когда я скрываюсь за поворотом.
За спиной поднимается всеобщий шум и крики подачи команд. Но всё, что меня волнует, то, что перед глазами. Длинный коридор, погруженный в приглушенный слабый свет, который мгновенно сменяется огнём красных мигающих ламп.
Из-за ближайшего поворота неожиданно выбегает солдат, нацелившийся на меня из чего-то более серьёзного, чем те небольшие пистолеты. Но он ничего не успевает предпринять. Я оказываюсь напротив него быстрее, чем он мог моргнуть и, перехватив оружие, бью им по его голове. Солдат падает, и я кидаю оружие на него, продолжая бежать. Я вижу свою цель – в конце коридора ещё один поворот направо. А за поворотом двойные, огромные двери. И они заблокированы.
Я толкаю их один раз, но они даже не двигаются. Набираю расстояния и снова пробую их открыть с толчка, и опять безрезультатно.
Шум и топот многочисленных ног приближается. Шанс ускользает от меня с каждым пройденным бестолковым мгновением, пока я внезапно не натыкаюсь глазами на замок с красной лампочкой.
Карточка, ну конечно же.
Мне требуется полсекунды, чтобы отыскать её в кармане моих штанов, и ещё полсекунды, чтобы неуклюжими, трясущимися пальцами вставить её в тонкое отверстие. Но когда раздаётся звук, отворяющейся двери, я буквально не могу удержать своё сердце на месте.
Невероятно.
Чистый, холодный воздух скользит в меня, подобно глотку самого прекраснейшего напитка в жизни. Никогда не ценила так свежий воздух, как сейчас. Мои лёгкие и горят, и трепещут, и жадно поглощают всё больше и больше воздуха. Я вырываюсь наружу, и мои глаза наполняются слезами от чувства морозного зимнего ветра, касающегося их, моих губ, кожи лица...
Я бегу, не оглядываясь, в противоположную сторону ворот, не обращая внимания на снег и мокнущую обувь. Это самое восхитительное, что я могу чувствовать и ощущать. Больше, я готова заледенеть насмерть, лишь бы умереть свободной.
До забора остаётся от силы с десяток метров, и я начинаю думать, не совсем уверенная, как справлюсь с колючей проволокой, протянутой поверху...
Неожиданно моё бедро пронзает огонь – самый настоящий по ощущениям огонь, и я, спотыкаясь о свою моментально онемевшую ногу, падая лицом в снег.
Всё горит.
Огонь с неведанной скоростью мчится по венам, обращая кровь в жгучую лаву.
Всё горит.
Воздух в лёгких становится невыносимо горячим. Я задыхаюсь.
Горит. Горит. Горит.
Мне кажется, что меня закинули прямо в костёр.
Из моей груди вырывается крик и что-то похожее на рыдания.
Мысли разбросанная мозаика, которую невозможно собрать. Я не могу сосредоточиться и просто пытаюсь дышать.
Тело теряет связь с разумом, отказываясь хоть что-либо предпринять.
Всё внутри меня продолжает жечь, и я ничего не могу сделать, чтобы приглушить эту агонию.
Меня поднимают и разворачивают обратно лицом к зданию. В нескольких метрах от меня стоит Виктор и держит в руках оружие, похожее на снайперскую винтовку. Выражение его лица для меня загадка – я никогда не видела его настолько опустошённым. Хотя вряд ли сейчас я вообще могу что-то понимать, мозг отказывается соображать адекватно. Я будто и опьянённая, и растоптанная стадом слонов одновременно.
- Это – моя личная разработка, – начинает говорить Виктор, поднимая в воздух винтовку. – В пулях – яд гибридов. – Он указывает дулом винтовки на моё истекающее кровью бедро. – Ты не сможешь исцелиться, пока яд внутри, и либо пулю вынут из тебя, либо ты просто умрёшь, когда полностью потеряешь всю кровь.
Виктор опускает оружие и смотрит на него, угрюмо уставившись на свой палец на курке. А затем он резко выкидывает винтовку, направляя её в область моей груди.
- Если пуля попадёт в сердце, то ты умрешь практически мгновенно для таких всемогущих, как ты. Мы ведём эту войну тысячи лет, и ты думала, что у нас нет оружия, чтобы с вами расправиться?
Виктор громко смеётся, покачивая винтовкой из стороны в сторону, но вряд ли кто-то здесь может принять его смех за искренний, из его звука сочится настоящий яд. Он снова нацеливает дуло на мою грудь.
- Я хочу тебя убить прямо сейчас, – рявкает он. – Позволить тебе истекать кровью до последнего удара твоего сердца. И я не знаю, заслуживаешь ты моего прощения или нет. – Губы Виктор косит безумная ухмылка. – Как думаешь, Даниил, она заслуживает прощения?
Я не вижу Даниила до тех пор, пока Виктор не оборачивается в пол корпуса и солдаты за его спиной не расступаются. Даниил медленно поднимает голову и смотрит в мои глаза. В его же глазах застыло сожаление. Я знаю, что он мне позволил убежать. Он дал мне шанс попробовать, и Виктор тоже об этом, наверняка, знает.
- Да, заслуживает, – отвечает уверенно Даниил, и в этот же момент Виктор нацеливает винтовку на него и стреляет.
Мой вырвавшийся крик раздирает горло болью и горечью. Красное пятно на груди Даниила расползается всё больше, когда он, шатаясь, падает на спину. Я слышу булькающие звуки в примесь с его попытками вздохнуть, даже сквозь эхо своего крика.
- Он выкупил твоё прощение ценой собственной жизни, – говорит Виктор с безучастным, скучающим выражением на лице, поворачиваясь обратно ко мне. – Ты мне нужна, но я не прощаю предательства, запомни это, Елена. Последний, кто пробовал от меня сбежать, был твой брат. И я, не раздумывая, отдал приказ его убить.
Холод голоса Виктора пронзает каждую клетку моего мозга, заставляя его очнуться, и та боль, что расползается в моей груди, намного сильнее агонии от яда.
Что?
- Брат? – шепчу я, едва волоча губами.
Я не могу в это поверить, вглядываюсь в застланные тьмой глаза Виктора, отыскивая хоть какие-нибудь ответы. Но ему я как будто больше не интересна. Он кивает о чём-то одному из тех солдат, что держат меня, и следующее, что я чувствую что-то острое в своей шее, прежде чем чернота становится всем, что меня окружает.