Если настигнет проклятие

           

День 2

Свет – это боль. Тьма – глубокая пропасть.

И какое-то время происходит один и тот же процесс. Свет – тьма – боль – падаю, а затем всё чаще и чаще я испытываю только боль, и совсем ничтожные минуты моё тело парит в невесомости забвения. А потом яркий свет буквально начинает просверливать раздражением мозг, оставляя в нём небольшие дырочки смутной памяти, за которые я и пытаюсь ухватиться, чтобы запустить шестерёнки в своей голове. Но действие недолгое. Стоит моим мыслям на секунду замолкнуть, как меня снова заглатывает бездонная темнота.

Снова падаю, падаю и падаю...

День 3

Боль. Боль везде. Стучит в висках, пульсирует в затылке. Глаза будто кто-то вдавливает пальцами. Пытаюсь сглотнуть, но ничего не получается, даже попытки не происходит... И вдруг я слышу писк, нарастающий с каждой секундой всё интенсивней. Что-то эхом бьётся всё чаще, пока не понимаю, что это моё сердце, звучащее в унисон невыносимому писку.

Ещё до того, как я открываю глаза, слышу щелчок и несколько чьих-то шагов, но единственное, что вижу – белый яркий огонь, поражающий глаза новой болью. Пытаюсь поднять руку и протереть глаза, но внезапно понимаю, что у меня нет связи ни с одной из частей тела, словно его замуровали в цемент.

Вновь принимаю попытку открыть глаза, перебарывая секундное жжение в них. Надо мной нависает размытое пятно, позже образующееся в очертание головы. Мужской головы с чёрными волосами. Его странный заискивающий взгляд всматривается в моё лицо, а затем он светит фонариком мне в глаза, и я мгновенно зажмуриваюсь.

Постепенно мои мысли складываются во что-то разборчивое, и я пробую заговорить, но губы даже не шевелятся.

- Она восстанавливается, – звучит голос той самой возвышающейся надо мной головы.

Нет, я всё же вижу и слышу.

Где-то раздаётся шорох, а затем ещё один голос – механический, словно говорящий находится совсем далеко:

- Я понял вас. Спасибо, Александр, можете идти.

И он уходит, оставляя меня одну в этой белоснежной могиле.

Заторможенность. Такое ощущение, что мозг забит ватой, мешающей мыслям пробиться и сгруппироваться. Пытаюсь соображать, уцепиться за что-то важное, назойливо крутящееся в голове, я знаю, что должна это сделать, но всё тщетно.

Я жива и не жива одновременно.

Возможно, проходит минута, а возможно и час. Никогда не была так дезориентирована, что не способна даже различить время, мне всё кажется одним бесконечным мгновением, словно секунды раздваиваются, умножаются и делятся на самих себя.

Надо мной вновь возвышается голова, это происходит так резко, что моё сердце вздрагивает. Ещё один мужчина, но он... Он смотрит на меня не изучающе, а с необъяснимой мягкостью, словно никак не может налюбоваться дивным младенцем. И это так искренне с его стороны, что я хотела бы поверить ему. Но что-то твердит мне не верь.

Совершаю ещё одну попытку заговорить, и на этот раз у меня даже получается пошевелить губами. Однако внезапно на них оказываются его пальцы, останавливающие мои слова.

- Тшш-ш, – произносит он, и вместо ощущений на моих губах лишь покалывание. И тоже самое покалывание проносится по щеке, когда мужчина ведёт указательным пальцем по ней вверх вдоль скулы. – Не старайся, это бесполезно, – его слова сопровождает всё тот же завороженный взгляд. – Нам пришлось изрядно по изощряться с центральной нервной системой, чтобы ничем не испортить твою кровь. – Яркие, цвета переливающейся бронзы глаза наконец останавливаются на моих, и в них проскакивают искры восторга, он будто безрассудно рад тому, что говорит. – Она была слишком важна...

Вспышка: Лес. Снег. Я бегу, дыхание учащённое, надрывное...

Мои глаза расширяются – мужчина улыбается.

- Поэтому потребовалось несколько дней, чтобы восполнить наши потраченные на твои поиски запасы, – продолжает он, вглядываясь в мои глаза.

Я бегу. Бегу по лесу изо всех сил, ноги утопают в снегу, но я не обращаю на это внимания, меня топят мощнейшие эмоции, на щеках застывают слёзы, которые так долго сдерживала, разговаривая с Алеком. Он не должен был видеть их, чтобы понять, что я лгу.

- Алек, – едва разборчивым шёпотом выдают мои губы.

И теперь я вижу идеальную белизну улыбки этого мужчины, кем бы он не был. Пульс начинает стучать прямо в ушах – противный писк вновь нарастает.

- Умница, – лепечет он, и я готова поклясться: он именно это и имеет в виду. – Ты необычайно быстро исцеляешься, быстрее, чем я когда-то видел. Ты, Елена – моё самое бесценное творение, которое я потерял.

Неожиданно я осознаю, что лес по обе стороны от меня закончился, а я бегу уже по той самой тропинке, которой вёл меня вчера Алек. Перед глазами домик у источника. Наш домик у источника. Не знаю, что именно привело меня сюда, но знаю, что сейчас это единственное место, где я хочу находиться. Замедляюсь и уже не спеша направляюсь к нему, ощущая, как волнение грозит разорвать моё сердце безумнейшей скоростью. Я почти достигаю дверей, как внезапно что-то улавливаю. Оглядываюсь и слышу шорох. А затем всё, что я могу, просто чувствовать, как жжение охватывает затылок, пробираясь огнём всё глубже и глубже...

Ужас накатывает горячей волной, обжигая нутро, когда я наконец понимаю, где нахожусь: Орден нашёл меня. Дыхание бьётся в горле, и я забываю, что когда-то умела дышать. Писк всё ускоряется, наполняя белоснежную комнату звуком моей растущей паники, и теперь гадкая самодовольная улыбка сползает с лица этого мужчины. В уголках его глаз собираются морщинки, он щурится, продолжая взглядом что-то исследовать на моём лице.

- Тебе не стоит меня бояться, дитя моё, – молвит он тихим, самозабвенным голосом, а затем наклоняется к моему уху, и я изо всех сил зажмуриваюсь, чувствуя, как из глаз вытекает несколько слезинок. Меня трясёт, когда его дыхание касается моей кожи. – Воспринимай меня как своего потерянного третьего родителя. Без меня, Елена, ты никогда бы не появилась на этот свет...

И это всё, не проходит и секунды, как что-то очень цепкое и сильное втягивает меня обратно в чёрную пропасть, сколько бы я ни сопротивлялась тьме.

***

Провода.

Красные, голубые, прозрачные, жёлтые – они повсюду – разбросаны вокруг меня, на полу, свисают с приборов. С одного капает бесцветная жидкость, с других моя кровь. Но ни один из них больше не подключен ко мне, как это было тогда, когда я проснулась.

Я сорвала все. Выдёргивала, как одержимая, даже не думая о боли и осторожности, мне просто требовалось избавиться от них. И какое-то время после комнату разрывали звуки возмущённых приборов, потерявших источник питания – меня. А потом они резко замолкли. Потухли все разом, оставив меня одну в тишине.

Но остальное – не прекратилось.

Я всё ещё здесь.

Здесь – где?

В своей голове? Или действительно поймана Орденом?

Я почему-то так думала, но не могу понять, отчего была уверена в своих мыслях, которым больше не доверяю.

Моё тело по-прежнему осязаемо. Я чувствую. А ещё я чувствую боль – душевную боль и ужасное ощущение страха. Беспомощности. Тоски. И одиночества.

Но я запрещаю себе думать о том, кого мне сейчас не хватает больше всего на свете. Я сломаюсь, если пойму, что на этом всё и закончилось. Так не должно быть. Или должно? Может пришла пора наказания?

Пытаюсь облизать засохшие губы, но ничего не выходит. Я понимаю, что надо протянуть руку и взять стакан воды, иначе мне станет только хуже. Просто не уверена, что хочу, чтобы мне было лучше.

Мой взгляд упирается в угол на камеру. Они знают, что я пришла в себя, но больше никто не заходит.

Хотя я даже не уверена, что последнее не было сном. Но лучше бы это являлось сном. А ещё лучше, если бы я и вовсе начала сходить с ума, и всё это было лишь плодом моего воображения. Потому что тогда я бы точно знала, что, несмотря на то, что сама нахожусь запертой в тюрьме своего разума, Алек где-то рядом со мной.

Но это – неправда.

Свихнувшиеся люди не думают, что они сходят с ума. И не хотят, чтобы реальность являлась галлюцинацией...

Хотя, что я могу знать, о чём думают свихнувшиеся люди? Я больше не могу ничего знать наверняка. Лишь только то, что мой худший кошмар обернулся явью, даже если реальность – и не реальность вовсе.

Я также не знаю, сколько проходит времени. Час. Может быть три. Секунды стали резиновыми, растягивая мой кошмар в бесконечный.

Однако, на удивление, чем больше проходит времени, тем в некоторой степени я привыкаю, переводя своё состояние из забившейся в угол до сидящей в углу.

Я по-прежнему не рискую сдвинуться с места, оставаясь на кровати, словно пол может быть под смертельно высоким напряжением. Мне страшно, хотя и не понимаю, какую именно жизнь я собираюсь сохранять.

Ту, где я заперта в клетке?

Или ту, где я всего лишь схожу с ума от проклятия?

Оба варианта меня не устраивают. Но выбора мне никто не предоставляет.

Я снова отрываю взгляд от разбросанных на белой простыне проводов, отправляя его повторно исследовать комнату.

Белая. Она безукоризненно белая, словно у кого-то из Ордена есть пунктик по поводу этого цвета.

Стены – белые. Пол – белый. Кровать, тумбочка, моя одежда и даже моя когда-то смуглая кожа? Белые, белые, белые...

Четыре на четыре метра этого цвета твердят мне, что я похоронена в нём.

Горло сжимается почти до боли, и мои глаза жадно впиваются в стакан с водой. Но я ничего не предпринимаю. Вода может быть отравлена. Всё здесь отравленное и чуждое, и я не хочу делать вид, что готова принять их лживую заботу, как должное. И пока моя воля сильнее жажды, я игнорирую всё, что находится на подносе, стоящем на тумбочке возле кровати.

Однако это ещё одно подтверждением того, что они знали, как скоро я приду в себя. Они, очевидно, всё знают. Или знает один он. Он даже обо мне знает больше, чем я.

Без меня, Елена, ты никогда бы не появилась на этот свет.

Он знает: что – я.

Притягиваю колени плотнее к груди и снова пытаюсь понять, что ощущаю. Где-то должен быть ответ, подсказывающий реальность это или нет. Но его нигде нет. И я уже совсем не понимаю, что изменится, если я найду его. Я всё равно останусь здесь.

Тяжесть мыслей придавливает меня, мне страшно, хоть и пытаюсь это подавить. Но во мне нет и малой части того сверхъестественного умения Алека – держать всё при себе. Он бы знал, что сейчас нужно делать. Как всегда, простым и безмятежным голосом, в котором столько уверенности, сказал бы мне, как я должна вести себя.

Но его здесь – в той реальности, что я вижу – нет.

И это осознание настолько мучительно, что рёбра трещат от разрывающей внутренней боли. Каждый мускул в моём теле стонет от одиночества, и я съёживаюсь ещё больше. Кладу лоб на колени и прячу лицо под навесом волос, создавая свой тёмный уголок в этой мертвецкой, холодной белизне, что совсем не разобрать, где заканчивается одна часть меня и начинается другая. Наконец, спрятавшись от четырёх следящих за мной камер, я перестаю притворяться сильной, позволяя неуёмным слезам катиться из глаз.

Я недолго сижу, в какой-то момент, расслабившись, просто засыпаю. Хотя сон мой не глубок и не устойчив. Я слышу каждый свой вздох, удар сердца, поэтому, когда раздаётся щелчок, мои глаза сразу же открываются. Я не испытываю никакого прилива эмоций, внутри пусто, словно то время, которое ждала, что кто-то придёт, успело высосать из меня всё.

В комнату входит мужчина, тот самый, что светил фонариком мне в глаза. Правда, теперь, в более-менее адекватном состоянии, я могу сказать, что это парень, лет двадцати пяти. Молодой и очевидно ни шибко любящий за собой ухаживать. Чёрные волосы местами торчат, словно он спал на решётке, вместо подушки. А ещё он уставший, тёмные круги залегли под его блёкло-голубыми глазами, отчётливо выделяясь на фоне такой мраморной коже.

Возможно, он и есть тот, кто следит за мной? Что же, если оно так и есть, то очевидно нахожусь я здесь не первый день.

Парень медлителен. Все его движения – ленивые и неохотные. Опустив белую карту в нагрудный карман, он сначала потирает пальцами глаза и только потом надевает аккуратно вытащенные из противоположного кармана очки, и смотрит на экран планшета. Его пальцы щёлкают по экрану, но я уже за этим не слежу. Всё мое внимание сосредоточено на кармане, в котором лежит карта.

Ключ?

Скорее всего, это именно он.

И всё моё тело напрягается, когда немыслимое желание, вызванное отчаянием, призывает меня действовать. Сделать хоть что-нибудь, только не оставаться парализованной. Но я не глупа, в первые жизни осознавая, насколько импульсивность губительна. Для начала мне нужно выяснить, где я. Возможно за дверью сотни людей и столько же гибридов, а одна единственная попытка сорвётся из-за моего нетерпения.

Парень продолжает смотреть в планшет, изредка бросая взгляд на тот беспорядок, что я устроила в проводах. Отмечает и что-то набирает. Его лицо безучастно, взгляд ни разу не касается моих глаз, словно я ни больше ни меньше, чем простой предмет интерьера. Словно я – не живой человек, заслуживающий хотя бы разъяснений, не говоря уже о заинтересованности.

Но в одно мгновение всё меняется. Стоит снова раздаться щелчку, открывающейся двери, как парень накидывает на выражение своего лица испуг и взволнованность. Интерес ко мне, которого я никак не заслуживала минутой ранее.

Потому что входит он.

Мой желудок скручивается в клубок нервов, и я чувствую, как растекается внутри него страх. Я его не просто опасаюсь, его я боюсь по-настоящему. Я даже не осмеливаюсь смотреть ему в глаза, которые моментально наделяют меня всецелым вниманием.

Его интересую я, как ничто другое в этой комнате. Тот парень, что пришёл сюда раньше, будто вообще пустое место для него, в сторону которого он не бросает ни единого взора.

Он приближается, близко, подходя к кровати практически в плотную.

- Сэр, – тихо подаёт голос за его спиной тот парень, как будто не уверен, можно ли ему говорить. – Объект...

Он вскидывает рукой вверх, выставляя два пальца в непринуждённом жесте.

- Позже, – перебивает он, немного повернув в сторону парня голову, но взгляда от меня так и не отрывает. – Я всё прочитаю в твоём отчете, Александр, а пока... – он замолкает, чтобы улыбнуться мне, – пока что мы поговорим с Еленой один на один.

Я не вижу, как реагирует на его слова парень, но ему хватает меньшей доли секунды, чтобы исполнить его пожелание. Парень выходит, но ненадолго, спустя пол минуты он вносит в комнату стул. Белый, естественно. И снова в мгновение ока исчезает за дверью.

Мой страх пробирается к горлу, ещё немного и пульс на сонной артерии его разорвёт. Есть что-то отвратительно восхитительное в его истинно надменном виде. До тошноты идеальном. Осанка прямая, плечи расправлены так, что созданы для этих погонов на военной форме оливкового цвета. И только тогда, когда он садится, могу разглядеть на них три золотистых звезды – полковник. Что же, я даже не удивлена, сложно было бы творить столько зла, не имея за спиной власти и такого могущества.

Он закидывает ногу на ногу и, откинувшись на спинку стула, проводит по своим белоснежным волосам. И теперь мне ясна причина преобладания здесь этого цвета. На фоне стен его странно поседевшие волосы не привлекают много внимания, но должны. Это так разрозненно с его внешностью, на вид ему не больше сорока. Лишь несколько морщин, выглядящих так, что по ошибки забрались на лицо, бороздят его лоб и уголки глаз. В остальном его лицо необычайно гладкое, словно натянутый латекс на череп.

Он снова мне улыбается.

- Прошу простить меня, заставлять тебя так долго ждать не входило в мои планы. Но, – он разводит руками, – обязанности требуют выполнения.

Ложь. Хитрость в его глазах подобна яркому свечению, которую он и не собирается скрывать. Меня специально травили временем, вынуждая свыкнуться с безысходностью. И я свыклась с ней.

- Меня зовут Виктор Датский, – представляется он. – И я, как ты, наверное, уже поняла, являюсь главой Ордена Освобождения.

Он делает паузу, ждёт от меня реакции, но в ответ от меня исходит только тишина. Мне без разницы, какое он носит имя, для меня он – дьявол воплоти. Однако, было бы ложью сказать, что у меня получается подавить трепет в своём теле. От его взгляда, настолько проникновенного и неподдельно тёплого, каждый отдельный мой орган дрожит. Мне этот взгляд не нравится, он не должен смотреть на меня, как на объект безумного восторга. Но нет, он именно так на меня и смотрит, словно ребёнок на сложнейшую и долгожданную игрушку, что жаждал и молил получить.

Ещё одна попытка меня разговорить.

- Я уверен, у тебя найдётся не мало вопросов ко мне.

Не мало, но их ответы ничего не изменят, поэтому я продолжаю молчать.

И теперь он расстроен. Вздыхает.

- Не упрямься, Елена, – говорит он, словно причитает о поведении несносного ребёнка. – Знаешь, всем станет намного проще, если ты пойдёшь на контакт.

- Чем? – Это спрашивает моя надежда.

Но мой сиплый и слабый голос подтверждает её ничтожность, отчего я мгновенно жалею, что вообще дала ему понять о её наличии во мне. Он это улавливает, обдумывает, и вывод, к которому он приходит, ему не по душе, словно есть что-то в нём досадного. Развернувшись в половину корпуса, он берёт с подноса стакан воды и протягивает его мне. Но моя реакция неизменна, я даже головой отрицательно не качаю. С несколько секунд он ждёт, протянув руку, но недолго.

- Может, ты хочешь сока? – спрашивает он, поставив этот стакан и указав на другой.

Я снова молчу. Не моргаю, просто смотрю на него пустым взглядом, отражающим то, что у меня внутри.

Кажется, он не из терпеливых. Минута – вот, насколько его хватает. Его взгляд пропитывается недовольством, когда он обратно откидывается на спинку стула и хмыкает, скрывая в этом звуке что-то ехидное.

- Хорошо, – произносит он, но по тону его сильного голоса хорошего в его словах ничего нет. – Я на самом деле хотел обойтись без этого, но ты, Елена, меня просто вынуждаешь пойти на крайние меры. – Улыбка, которую он выдает не выглядит настоящей, больше озлобленной. – Скажи мне пожалуйста, насколько тебе дорога жизнь Марии Датской, нынче известной тебе, как Мария Майер – твоя приёмная мать?

Моё сердце ухает в пропасть, в ушах поднимается гул. Все мои мысли усердно пытаются обработать услышанное.

Марии Датской.

Виктор Датский.

Это просто немыслимый водоворот повторений, желающий расколоть мой череп на части.

- Что? – хриплю я и качаю головой, желая, чтобы он в сию же секунду взял свои слова обратно.

Вот теперь он улыбается по-настоящему.

- Насколько дорога тебе жизнь твоей приемной матери, Елена? – повторяет он медленнее, словно намекает, на какие именно слова я должна реагировать.

Но в моей голове хаос. В ушах уже стоит рёв, подобный тысячам рвущих на всей мощности моторов. У меня не получается собраться. Не по тому, что мне не дорога жизнь мамы. По тому, что я не могу принять услышанное, хотя и заставляю себя заговорить. Но вместо этого начинаю лишь усердней качать головой. Он лжёт. Должен. Здесь всё не настоящее, его слова в том числе. Просто ничего не могу поделать со слезами, прорвавшимся уже на мои глаза. Я их смаргиваю.

- Это – неправда! – говорю я совсем не то, на что он хочет услышать ответ.

И его взгляд, сменившийся настойчивостью, это подтверждает.

- Вся твоя жизнь, Елена, – неправда, – он добивает, но выглядит при этом так, словно меня жалеет. – Родители – не родные. Фамилия – чужая. Дата рождения – вымышленная. Я уже не говорю о том, что ты знаешь о своей сущности – обман, обман, обман. – Он разводит руками в стороны, будто недоумевает над сказанным, а потом соединяет ладони между собой, переходя на лёгкий, заботливый тон. – Но вот ведь не задача, что я являюсь, по сути, единственным, кто желает сказать тебе правду.

Я трясу головой. Нет, он наоборот тот, кто собирается окончательно изуродовать мою жизнь своими словами. И сейчас он довольствуется моей реакцией, весьма горделивая ухмылка взбирается на его губы, когда он подаётся вперед, упираясь локтями в колени.

- Я расскажу тебе всё, – начинает он по новой давить меня своей вежливостью, от которой меня просто тошнит. – Только для начала давай установим несколько правил. Первое – твоё физическое состояние должно находится на высшем уровне: ты пьёшь, ешь всё, что тебе приносят, хорошо спишь и позволяешь врачам следить за твоими показателями, – он немного медлит, позволяя осмыслить его наставления.

Но, когда он собирается возобновить перечислять правила, я не выдерживаю.

- Зачем вам это всё? – я пытаюсь повысить голос, чтобы дать понять, что не намерена его слушаться, но тот по-прежнему слаб, и у меня получается лишь шипеть. Поэтому я собираю все свои силы и сажусь, чтобы выглядеть убедительней. – Я не хочу принимать вашу пищу, воду, всё, что предлагаете, и то, что находится в этом месте. Не-хо-чу! – наконец, у меня получается процедить, показав всё своё отвращение. – Я просто хочу – умереть.

Я сама не ожидаю, что самое глубокое желание вырвется на свободу, но мне становится непередаваемо свободно без него. Однако, мне кажется, Виктора ничем не сломить. Он принимает, каждое моё слово как приятную вещь для себя.

- Я отвечу на твой вопрос чуть позже. – Заодно ещё и игнорирует. – Сейчас мы с тобой вернёмся к правилам.

И словно ни в чём не бывало продолжает:

- Второе правило – ты больше не позволишь себе разговаривать со мной подобным образом. Я хочу уважения с твоей стороны. Не забывай, благодаря кому ты, Елена, живёшь и дышишь.

Ничего не могу с собой поделать, я начинаю смеяться тихим и нервозным звуком. Хотя, по правде, я не знаю, что со мной происходит, одновременно со смехом слёзы душат горло эмоциями. Сумасшествие, признаюсь я себе. И в этой комнате сейчас находится два сумасшедших: я и Виктор, полагающий, что я действительно обязана его благодарить за жизнь, которую считаю в какой-то степени отвратной.

Но он непоколебим, ни один мускул на его высеченным из камня лице не дрогнет от моей реакции. Разве что его яро устремлённые на меня глаза наливаются злостью. Он снова запросто меня игнорирует.

- И третье, – говорит он на этот раз строже, отчего я понимаю, что сейчас прозвучит самая важная для него вещь, – ты смиришься со всем, что от тебя будет требоваться в будущем, тебе запрещено пробовать всё испортить, в независимости от того, как ты будешь к этому относиться. 

Веселье, чем бы оно ни было вызвано: нервами или глупостью, развеивается из меня. Теперь в моём теле растёт напряжение, вызванное последними словами.

- Если вы...

Я не договариваю, он даже вида не подаёт, что я предприняла попытку заговорить. Его голос твёрже самой стали, заставляет меня мгновенно замолчать.

- Если ты, Елена, – выделяет он, давая понять мне, что он всё же слышал меня, – нарушишь хотя бы одно из них, то я незамедлительно отдам приказ убить твою мать. – На одну ровную секунду он делает паузу, чтобы снисходительно ухмыльнуться мне, а затем говорит, вырывая из моих лёгких вдох. – Не только приёмную, но и твою настоящую. Учти, Анна жива до сих пор лишь по тому, что я надеялся найти тебя и использовать её, как хорошую мотивацию для сотрудничества. Твоё неповиновение – означает то, что она мне больше не нужна.

Пропасть. Я снова падаю с немыслимой высоты в глубокую пустоту. Только на этот раз я нахожусь точно в сознании. Но это понимание всё равно ничего не меняет. Вокруг меня оседает ощутимый мрак, и перед глазами на какое-то время всё темнеет.

Есть только я и последние слова Виктора.

Когда я буквально заставляю себя сконцентрироваться на реальности, то вновь вижу перед собой протянутую руку со стаканом воды. Искренность возвращается в его улыбку на лице.

- Воды? – спрашивает он.

И я понимаю, что на сей раз это не любезное предложение. Это – выбор: подчиниться или обречь всех на смерть.

С несколько секунд я смотрю на стакан, уже ощущая, как прохладная вода стекает в мой организм. Я практически чувствую её свежий и мягкий вкус у себя во рту. Я жажду её. И мне стыдно признаваться, что рада такому стечению обстоятельств. Стыдно за то облегчение, что я испытываю от мысли, что больше не придётся притворяться сильной и гордой, имея существенную отговорку. Теперь взять и выпить воду – является правильным.

И я беру стакан из его руки, жадно пью большими глотками, игнорируя кратковременную боль в горле. Но только, когда почти допиваю всё, понимаю, что настоящего удовольствия мне это не принесло. Только физически.

Стакан пуст, когда я возвращаю его Виктору, сам он доволен, принимая его из моей руки.

- Ну, вот, так-то намного лучше, – говорит он, вновь обращая на меня взгляд. – Я рад, что мы пришли к компромиссу. И теперь я могу ответить на твой вопрос: зачем всё это нужно.

- Нет, – перебиваю я его.

Помню, что мне нельзя делать подобного, но я ведь не грублю ему.

- Датская, – с трудом выговариваю эту фамилию, горло сдавливает, всё во мне не хочет продолжать выяснять правду, но я должна знать. – Кем вам приходится моя мать?

Мой тон требователен, несмотря ни на что, и я рада, что могу ещё держаться на высшем уровне, учитывая то, что в душе у меня руины.

Виктор в ответ ухмыляется.

- Почему-то меня не удивляет тот факт, что Мария для тебя важнее Анны, – он говорит правду, Виктор ждал от меня этого вопроса, поэтому, явно подготовившись, не заставляет долго ждать ответа. – Она моя внучатая племянница. Дочь моего родного брата, который также был когда-то членом Ордена Освобождения. Соответственно, и Мария являлась нашим членом, пока по собственному желанию не отреклась от дела нашей семьи. Как оказалось, у неё была на это существенная причина.

В сказанном звучит ирония. Он забавляется, понимаю я. А мне... больно. Просто чертовски больно от его слов. Но я изо всех сил стараюсь не акцентировать на правде внимание, вместо этого пытаюсь отвлечь себя, забив мозг другим, и сложить в голове простые цифры, чтобы хотя бы предположить возраст Виктора. Но, кажется, математика больше не является моей сильной стороной. Логика тоже не спешит принимать участие в этой сложной задаче.

Оставляю бесполезную попытку, угадать сколько ему лет. Он мог быть и младшим братом моего дедушки.

Господи.

Моего дедушки.

Значит, Виктор приходится мне двоюродным дедушкой? Чисто формально, конечно же. Но от этой мысли меня всё равно тошнит. Или же меня мутит от воды, которая ощущением тяжелого груза напоминает мне, что я уже сдалась.

Внезапно ко мне приходит светлая мысль, выделяющаяся из всей этой мрачности правды.

- Но она отреклась от Ордена, – почти ликую я только от того, что произношу эти слова.

Виктор не меняется в лице, но, когда он кивает, жест его получается неохотным.

- Восемнадцать лет назад, – растягивает он, словно сам придаётся воспоминаниям. – Несложно догадаться, по какой именно причине она это сделала? – вопрос, но адресован не мне, Виктор всё же пускает на выражение своего лица что-то очень похожее на печаль. – Как говориться, хочешь что-то спрятать, положи это на самое видное место. Мой поклон перед Марией. Потому что привела меня к тебе далеко не она.

Он делает паузу и улыбается, и мне странно видеть выступающие на его щеках ямочки. Сейчас будет ещё одна порция чего-то разгромного для меня, понимаю я. И не ошибаюсь.

- Тебя привёл ко мне сын прославившегося Белинского.

Теперь меня мутит вдвойне. Но не от его слов, потому что разговор касается Алека, а я не хочу приплетать его сюда ни в коем случае. Мне тошно лишь от того, что Орден вообще знает о нём хоть что-нибудь.

И мне срочно требуется увести разговор в другую сторону. Без разницы, как они нашли меня. Очевидно, рано или поздно это всё равно произошло. Но следующий вопрос оказывается намного сложнее предыдущего. Я упираюсь взглядом в пол.

- Анна, вы сказали, что она моя... – Нет, это ещё хуже, чем я думала.

Однако Виктору многого не требуется, чтобы подхватить данную тему.

- Твоя родная мать. Та, что тебя выносила и родила. И... – он резко осекается и с несколько секунд молчит, отчего мой взгляд мгновенно поднимается на его лицо. На нём застыло что-то между неприязнью и восхищением. – И умудрилась скрыть тебя от меня.

Теперь наступает моя очередь восхищаться и недоумевать над поступком совершенно незнакомой для меня женщины – моей родной матери.

Множество вещей в моей жизни теряют всё своё значение. Она любила меня?

Где-то с полминуты я привыкаю к данной мысли, а потом со всем возможным отвращением выдаю:

- Вы – чудовище.

Я вкладываю в одно единственное слово так много. Боли. Сожаления и раскаяния. Отчаяния. Всё, что во мне неистово кишит бурей ядовитых эмоций.

Но Виктор не принимает ни одну из них, медленно и многозначительно качая головой.

- Нет. Ты заблуждаешься, Елена. Я – справедливость. Чудовища – гибриды, которых вы создаёте. Чудовища – ваши хладнокровные лидеры, что мучают свой же народ лживым проклятием и инициируют смерти от сумасшествия, чтобы запугать остальных. А я всё это исправляю за вами. – Виктор практически переходит на шипение. – Я прибираю за вами, – цедит он, явно задетый моими словами. – Те гибриды, которых ты видела, лишь самая жалкая пародия тех, что твоя раса оставляет после себя. Просто развлекаясь, или же создавая намеренно, чтобы что-то кому-то доказать. Ты ничего не знаешь, Елена. Ты даже понятия не имеешь, насколько велика роль Ордена в жизни обычных, невинных людей.

Когда Виктор заканчивает говорить, на его лице запечатлено выражение дичайшего омерзения. И я ничего не могу сказать в защиту своего народа. Он прав, хоть мне и ненавистно это признавать. Так поступила Несс. Так поступила Натали. Так поступила отчасти и я. Мне просто повезло, что Паша другой... Но я – тоже чудовище.

Миллион мыслей бьётся в моей голове: разрозненных, противоречивых, совершенно не похожих друг на друга. Каждая требует отдельного внимания. Каждая важна. Так много информации, что голова моя раскалывается. И какая-то часть моего рационального разума настаивает, что на сегодня хватит новых познаний, Виктор и так подкинул мне их на долгие дни рассуждений, но есть в его правде что-то захватывающее, то, что тянет знать больше и больше. Поэтому с превеликим усилием я упорядочиваю хаос в свой голове и стойко смотрю на Виктора, сосредотачиваясь на некоторых его словах. Очень значительных словах.

- Лживым проклятием? – как бы ни старалась, я не понимаю смысла этих слов.

И когда Виктор приглушённо смеётся, я запутываюсь ещё больше. Его смех злостный, ехидный и бесцеремонный.

- Это моя любимая часть, – произносит он сквозь утихающий смех, и я хмурюсь в недоумении. – Сколько бы ни говорил этих слов, они никогда не перестанут приносить мне удовольствия. Особенно выражения ваших лиц в точности таких же, как и твоё сейчас.

Теперь я понимаю, над чем он смеётся, и машинально пытаюсь расслабить мышцы лица, но, кажется, выходит что-то ещё более нелепое, потому что в глазах Виктора проскакивает умиление. Он глубоко вздыхает и качает головой.

- Проклятие есть, – говорит он, становясь более-менее серьёзным, – но распространяется оно только на связь чистокровного с человеком, после которой человек обращается гибридом, или как я называю их – заражёнными. Другого проклятия нет и никогда не было. Связь чистокровного и полукровного не обходится сумасшествием. Хотя... разве что, самовнушение, а после того помощью лидеров выставить убийство влюблённых за самоубийство. Понимаешь, почему оно лживое?

Он вновь посмеиваться, но меня это больше не волнует. Мои пальцы начинают трястись, я чувствую, как глаза обжигают проступившие слёзы. Я не думаю, насколько лживы лидеры или насколько они жестоки, я лишь думаю о том, что всё то время, что мы провели с Алеком, в какой-то степени потрачено зря. Мучение, а не удовольствие... И больше этого времени у нас не будет. Никакого. Вообще ничего.

Я вытираю с щёк влагу и поднимаю высоко подбородок. Если я и буду это оплакивать, то точно не при нём. Назревает другой вопрос.

- Только чистокровного с человека? А как же полукровки? Они тоже не могут быть с людьми.

Я опираюсь на прошлые рассказы Алека, а ему я верю больше, чем Виктору.

- А кто из них это проверял? – спрашивает он, и я молчу потому что у меня нет ответа. Он качает головой. – Нет, ваши Омеги не настолько эгоистичны, как Альфы. Омег с детства настраивают на любого рода запрет, чтобы система не дала сбой, тогда, когда Альф приучают к тому, что они чуть ли не сами Боги.

И я снова молчу, не находя слов опровержения. В который раз Виктор говорит чистую правду, словно сам жил и воспитывался с ними. Он не отрывает от меня глаз, очевидно, оценивая мою реакцию. Ему она нравится.

- Как я уже сказал, вся твоя жизнь – один сплошной обман, – повторяет он резче, чем говорил со мной минуту назад. – Ты ничего не знаешь о том мире, в котором жила. Никто не знает, кто выбирает его. Я же, наоборот, являюсь для других, выбравших иной путь, своего рода, благодетелем, желающим нести истину, какой бы она ни была.

Всё, что я способна сказать:

- Не понимаю. Зачем им это?

- Чтобы избежать таких случаев, как ты, – коротко отвечает он.

И теперь мне требуется больше времени, чтобы осмыслить фразу и снова обрести дар речи.

- Я?

- Да, ты, Елена, – подтверждает Виктор. – Ты ведь, наверняка, уже успела заметить, что отличаешься и от Альф, и от Омег.

Сердце беспокойно шевелится, мне не нравится то, к чему он ведёт.

- Потому что, по сути, ты и не Альфа, и не Омега. Ты – что-то по середине.

Я чувствую биение своего пульса у себя в ушах, когда спрашиваю.

- Что это значит?

- Анна, твоя мать, по происхождению – чистокровная Альфа. Но ты так ни разу и не спросила про отца. – Он выжидает, добавляет этому моменту истины больший вес. – А Михаил был полукровкой.

Теперь в ушах топот, сердце подпрыгнуло к горлу, мне становится по-настоящему плохо. Кажется, что меня сейчас вырвет, и я с трудом оставляю воду у себя в желудке. В голове пульсирует одно единственное «был».

- Он?.. – больше я не в силах ничего выдать.

Я чувствую, как мои глаза расширились, наполнились слезами. Странная реакция. Я не должна оплакивать того, кого даже не знала. У меня другой отец, тот, который меня воспитал и стал лучшим на свете.

Но всё же моя душа разлетается на миллион осколков, когда Виктор легко и просто говорит:

- Да. Он – мёртв.

Сердце моё замирает. На мгновение, пока осмысливаю его слова. А затем оно колотится, колотится, колотится, колотится и... взрывается. Всё внутри меня горит огнём, словно мою душу жгут в раскаляющейся печке. Минуту я не могу дышать. Но потом начинаю интенсивно мотать головой.

- Нет, – восклицаю я громко. – Это не может быть правдой.

Виктор лишь небрежно разводит руками.

- Что? То, что Михаил давно мёртв? Может, тебе придётся поверить мне на слово. Прости, но у меня нет доказательств его сме...

- Нет, – ещё громче перебиваю я его. И мне уже плевать, какие правила я нарушаю. – Всё это, – кричу я, – не может быть правдой.

Я так и трясу головой. Виктор заметно мрачнеет, пытается что-то сказать. Но я снова и снова кричу:

- Нет!

Господи. Это должно быть сном. Это должно закончиться. Кто-то должен просто взять и вытянуть меня из этой тюрьмы моего воображения.

На моих плечах оказываются руки, я моментально собираюсь сбросить их, но хватка усиливается.

- Послушай меня. – Я качаю головой, задыхаясь от чувств. Но его голос повышается. – Мне придётся вколоть тебе успокоительное, если ты не возьмёшь себя в руки.

Роговицы глаз жжёт, мои ногти прорезают ткань кителя на плечах Виктора, когда я поднимаю на него взгляд.

- Это не поможет, – скриплю я. – Я схожу с ума.

Виктор качает головой, но он сейчас не отрицает. Он всего лишь на всего расстроен. А я наоборот киваю.

Да. Я схожу с ума. Мой собственный разум меня наказывает за то, что не любила своих настоящих родителей. Я их ненавидела, что они меня бросили. И совесть очевидно берёт сейчас вверх, уговорив разум отомстить за то, что я её никогда не слушала по поводу них.

- Ты не сходишь с ума, Елена. Просто, по-видимому, не способна принять столько информации, – предпринимает ещё одну попытку Виктор убедить меня в обратном.

Или это – не Виктор. А что-то созданное моим подсознанием.

- Нет. Схожу, – молвлю я уже безразлично. Я знаю, что за игру затеял со мной мой разум. – Это проклятие.

- Проклятия нет, – твёрже говорит оно.

Я слабо улыбаюсь, понимая, что разгадала его суть.

- Есть. Ты – моё проклятие.

Оно резче качает головой. Печаль расцветает на его неестественно гладком лице. Оно смотрит в мои глаза с грустной, заботливой теплотой.

- До следующей встречи, дитя моё.