Глава 24
Яркий белый свет давил на глаза, а голубые стены напрягали всё больше и больше. Я сидела на твёрдом тёмном стуле уже казалось вечность, но мои глаза всё это время продолжали смотреть на одну и ту же точку, почти не моргая, от чего становилось немного больно, но я ничего не могла сделать: у меня не было сил даже изредко прикрывать веки. Стул с каждой секундой становился всё твёрже и твёрже, поэтому сидеть было невозможно, а стоять не получалось, так как я ощущала лёгкое головокружение. Внезапно я услышала быстрое цоканье каблуков. Странно. За последние несколько часов в этом крыле больнице почти никто не появлялся, а сейчас, да ещё и спешкой... Из любопытства я отвела свой взгляд от надоевшего примитивного узора на сером полу и повернула голову к исходящему звуку. Увидев знакомое лицо, я тут же вскочила со стула, но резкая головная боль посадила меня вновь. Тогда женщина ускорила свой шаг и вскоре оказалась около меня.
— Миссис Кларк, — первая обратилась я к ней.
— Джесс, здравствуй. Ты давно здесь? Я приехала, как только смогла. Сложно найти билеты на самолёт так быстро.
— Да, конечно, я всё понимаю. Я уже давно здесь, но новостей от врача пока не было.
За нашими спинами послышался хлопок двери, а перед нами предстал доктор. Я медленно поднялась, на этот раз найдя в себе силы не упасть обратно.
— Мне очень жаль, состояние очень критично, — начал доктор. — Сейчас он без сознание. Миссис Кларк, ему не становиться лучше. Я знаю, что вы прошли долгий путь к выздоравлению, но, к сожалению, я не могу гарантировать, что всё будет хорошо. Возможно, операция сможет ему помочь, но шансы в его случае слишком малы. Метостазы начали идти дальше. Я думаю, вы понимаете, что лейкемия — это слишком опасно. Мы не можем найти донора, поэтому всё что мы можем пока делать — это переливание крови.
— Лейкемия? — неожиданно мне стало плохо, и я чуть не упала, но во время успела обкотиться рукой об стенку.
Врач тут же подхватил меня.
— Вы не знали? — удивлённо посмотрел на меня доктор.
— Джесс, Джеймс тебе не рассказал? — волнительно поинтересовалась миссис Кларк.
— Извините, — к моему горлу подкотил ком и тошнота. Я в растерянности глянула на врача и миссис Кларк, а потом скорой походкой вышла из отделения, из больницы.
Почему он раньше не сказал мне? Но как? Как он мог болеть лейкемией? Ведь он был всегда таким, таким... О нет! Как я раньше не могла замечать его странного поведения? Его худощавый и нездоровый вид, кровь из носа, пятна на шее, которые я приняла за засосы, уход из команды... Боже, как же я была слепа.
Утирая рукой слёзы, что непрерывно текли из глаз, я в ужасе выбежала из больнице, потому что не могла больше там находиться: мне нужен был отдых. Косые взгляды прохожих начинали смущать и раздражать меня, поэтому я попыталась перестать плакать, и нужно сказать, у меня это кое-как получилось. По дороге я зашла в кафе и посетила туалет, так как мне было необходимо сполоснуть лицо прохладной водой. Умывшись, я посмотрела на себя в зеркало: опухшие глаза особенно выделялись на фоне бледно-зеленоватого лица. Достав из сумочки пудру и тональный крем, я кое-как замазала круги под глазами. Опершись на раковину, я глубоко вздохнула и прикрыла глаза: ужасно хотелось спать, поэтому на выходе из кафе я купила себе большой стакаан кофе, что дурманил своим ароматом, маня поскорее выпить его. С каждым глотком я ощущала, как сил становится всё больше и больше, но настроение от этого не прибавлялось, а наоборот, чем больше я приходила в себе и ясно осознавала всю проблему, тем хуже становилось у меня в душе.
Ноги сами несли меня, и я не осознанно делала шаги, не понимая куда иду. Я смотрела, но не видела ничего по сторонам, кроме мучительно искажённого лица Джеймса, когда тот свалился на желтый песок. Эта ужасная сцена никак не могла выйти у меня из головы. Каждый раз я отряхивала голову, чтобы избавиться от этих мыслей, но каждый раз они снова и снова посещали меня, рисуя все страшнее и страшнее картины будущего, как разростается ядовитый и колючий сорняк. Когда я немного пришла в себя, то оглянулась по сторонам и поняла, что уже сидела на лавке в "моем" парке. На другом конце я увидела знакомую фигуру парня. От того, что у меня было состояние шока, я не сразу признала Томаса, хоть он и был одет в своем неповторимым стиле: чёрная высокая шляпа, круглые чёрные очки и рядом стоящая трость.
— Привет, Томас — слабо окликнула я.
— Ооо, Джесс, здравствуй, — бодро ответил парень.
От его веселого голоса мне стало ещё хуже. Перед глазами пролетели счастливые минуты проведённые вместе с Джеймсом, которые ещё несколько минут назад казались обыкновенной повседневностью, а сейчас уже были драгоценными и редкосными камнями, что вот-вот у меня украдут. И мне стало так противно от самой себя, от того, что не ценила этого времени, поэтому я взвыла от внутренний боли и начала тупотеть ногами. Хотелось разорвать на себе одежду от досады, бросать всё вокруг, но все быстрее тупотела от своего бездействия и беспомощности. Неожиданно влажная рука коснулась моей ноги, от чего я успокоилась. Это было не сколько приятно, как неожиданно. Томас никогда прежде не касался меня. Мы могли болтать часами напролёт, но никогда не касались друг друга, поэтому сейчас это для меня было дико и непривычно, что Томас так нежно и ласково стал гладить меня по ноге.
— Что случилось? — тихо спросил он.
От его голоса у меня пошли мурашки по телу: такой он был бархатный, сладкий и тревожный, как никогда. И если бы глаза парня не закрывали эти ужасно надоевшие мне тёмные очки, то я наверняка увидела бы в его взгляде искреннюю заботу, сочувствие и желание помочь.
Хотя Томас был добр и мил, я всё же испугалась его вопроса, боясь рассказать все и услышать в ответ осуждения. Первой моей мыслью было откинуть руку парня и бежать. Бежать куда-нибудь подальше от всех, от всех этих людей. Мне казалось, что все знают, что я виновата в возможной кончине Джеймса. Но вдруг я остановила свою руку над рукой Томаса, борясь с желанием убрать её, и замерла. Казалось, что весь мир погрузился в тишину и время замерло. Мне стало страшно... Я боялась, что если сейчас откину руку, то останусь совсем одна. Из глаз полилась одна маленькая слеза, потом ещё одна и ещё одна... Я плакала от жалости, от отвращения к себе, но беззвучно. Слезы сами текли с моих глаз, а лицо оставалось совершенно безразличным, но мне казалось, что я рыдала, заливаясь неутешной истерикой, и все это слышали, но просто делали вид, что не замечают, чтобы не ввязываться в ненужные проблемы, от этого мне казалось, что весь мир оградился высокою стеною безразличия. Но неожиданно я снова почувствовала приятное поглаживание по ноге тёплой рукой парня, и мне вдруг захотелось рассказать ему всё-всё. Так я и сделала. Я рассказала, что случилось с Джеймсом, как мне противно от того, как я с ним несправедливо повела, заподозрев в измене и обмане, как мне совестно за это, и как тяжело на душе. Слова сами вылетали изо рта, теча невыносимо быстрым и непрерывным потоком. Когда я закончила говорить, то быстро и часто дышала, как-будто пробежала километровку, вздымая грудь то вверх, то вниз. Я ждала, что же ответит Томас...но он молчал. Он продолжал нежно поглаживать меня, но молчал... Я хотела возразить ему и возмутиться его молчанием, но поняла, что именно это мне сейчас было нужно. Я не знаю сколько мы так просидели: десять минут, двадцать или полчаса, но я не заметила этого времени.
— Ты не виновата, — раздался тихий и хриплый голос Томаса.
Как бы мне хотелось верить в эти слова, но я не могла, чувствуя вину за то, что ненавидела Джеймса до последнего, и мне не хотелось снова повторить эту ошибку.
— Извини, мне пора, — отложив руку парня, быстро проговорила я и уже собиралась подняться, но добавила: — Спасибо, - прошептала я и быстрым шагом направилась к шоссе, чтобы поймать такси.
Я продиктовала кэбмэну адрес, который так часто приходил ко мне на телефон и на мой электронный адрес, облокотилась на мягкую спинку и замерла в ожидании, когда мы приедем. Как только машина остановилась, я дрожащими ногами вышла и направилась на двадцатый этаж пентхауса. Я рассматривала каждую мелочь: кафель с его мелкой росписью, кнопки этажей в лифте, а теперь узор двери, перед которой я уже битый час стою, не решаясь позвонить. Я протянула руку, чтобы нажать на звонок, но резко отдёрнула её. Немного подумав, я снова протянула руку, но уже к самой двери и неуверенно постучалась. Послышались шаги, но это могло мне показаться, так как я очень хотела этой встречи. Я постояла некоторое время, но никто не открывал, поэтому, медленно развернувшись, я собралась уходить, но услышала, как начали отпираоь замок. Дверь растворилась.
— Джесс, — растерянно произнесла женщина. Её лицо было заспаным, было видно, что она только проснулась, но от этого оно не переставало быть красивым. Её тонкие губы изогнувшись в растерянной полуулыбке, а из больших чёрных глаз медленно лились слёзы. Именно они заставили меня вспомнить все те грустные и веселые моменты нашей жизни, совместно проведенное время, хоть и редкое.
— Мама,— тихо сказала я и бросилась к ней в объятия.
Мама крепко сжала меня и стала нежно целовать меня в макушку, приговаривая, как она любит меня и просит прощения. Я ничего не отвечала, лишь ещё крепче обнимала её, давая понять, что я уже все простила. Неожиданно мне вспомнились слова Джеймса, сказанные ещё тогда на крыше: "Цени каждую поведённую минуту с родителями, пока они живы".
Сидя на небольшом диване, мы с мамой пытались начать разговор, но он все никак не завязывался.
— Что случилось? Ты очень бледная. У тебя все хорошо? — взволнованно спросила мама.
— Всё нормал... Мой парень, Джеймс...он умирает, - чувствуя, что сейчас снова расплачусь, я остонавилась.
— Джессика, мне очень жаль, но послушай, жизнь не вечна, все люди рано или поздно умирают.
— Да, но он совсем молод. К тому же, это я во всём виновата.
— Когда я была чуть старше, чем ты, то тоже имела парня, которого любила больше всей жизни. Мы с ним собирались пожениться, но буквально за месяц до свадьбы мы поссорились, поэтому он уехал из дома. Вечером мне позвонили и сообщили, что... — мама остановилась, было видно, что ей трудно говорить об этом, — что Дэвид в реанимации, его сбила машина. На следующий день он скончался. В его смерти я постоянно винила себя. Я считала, что больше не заслуживаю счастья, поэтому мне было абсолютно наплевать на свою дальнейшую жизнь. Но вскоре я поняла, что была абсолютно не виновата в смерти Дэвида, но было уже поздно. Я вышла замуж за твоего отца, не любив его, но я любила тебя, поэтому не могла уйти от него, чтобы не испортить тебе детство. Спустя годы я привыкла к твоему папе. Он очень хороший человек, но я не любила его, как бы этого хотелось. Когда мы поехали в Канаду, там я поняла насколько ничтожна моя жизнь в плане любви. Я долго не могла подать на развод, но всё-таки решилась, потому что больше не могла мучать ни себя, ни Роберта. Теперь ты знаешь почему мы развелись с твоим папой. Я виновата в этом, но знай, что твой отец слишком хороший и добрый, всегда люби его, слышишь. Так вот, я хочу до тебя донести, что из-за того бессмысленного самообвинения всё так грустно закончилось.
— Но что мне делать? Я же не могу просто сидеть и ничего не делать, когда он умирает. Ему нужна операция, чтобы выжить, но донора не могут найти.
— А тебе и не надо ничего не делать. Будь с ним. Ты думаешь ему легко? Если он умрёт, то проведи с ним последние дни жизни. Доставь счастья и ему и себе. И, ради бога, не забывай, что он может и выжить. Никогда не теряй надежду.
Весь оставшийся вечер я провела с мамой, мне так не хватало её всё это время. Казалось в её взгляде, смехе, голосе, глазах, улыбке была вся моя жизнь, и при разговоре с мамой я понемного приходила в себя.
На следующий день я накупила множество фруктов, стараясь выбирать как можно радужнее, чтобы хоть как то поднять настроение больному (хоть это было и глупо). Когда я подошла к нужной палате, то заметила, что дверь была приоткрыта, и увидела, как на кровати сидить миссис Кларк, нежно поглаживая руку Джеймса, а он слабо улыбался ей в ответ, не в силах больше ничего сделать. Он был настолько слаб, что даже улыбка давалась ему с великим трудом, это было видно по искажённым чертам лица и еле приоткрытым глазам. Глядя на него и как он мучается, я не пересилила себя и не смогла зайти к нему. Не сегодня. Так продолжалось неделю. Я приходила, наблюдала, слушала и уходила, так и не показавшись ему.
Но настал тот роковой день. И я не знала проклинать его или быть безмерно благодарной до конца своих дней. В этот день я всё-таки набралась смелости и вошла в палату к Джеймсу. Пустота комнаты и белизна стен не давали мне покоя, не позволяя забыть почему я здесь нахожусь.
— Привет, — тихо сказала я.
— Джессика, ты пришла, — от его голоса мне стало не по себе. Он был настолько радостный, бескорыстный и нежный. Я вдруг поняла, что всё это время он ждал меня.
— Джеймс, прости меня, — я стала на колени и склонилась над кроватью, взяв в свою руку руку Джеймса, — прости меня за всё, умоляю.
— Джессика, встань, прошу тебя. Тебе не за что извиняться. Это ты прости меня. Я отвратительный человек, по крайней мере был им, когда помог развешивать твои фотографии в школе. Я никогда не прощу себя за это. Прости меня, Джессика. Я люблю тебя, — Джеймсу положил свою вторую руку на мою. Каждое его слово давалось ему тяжело, я ощущала это всем телом, всею душою. Его голос был слаб и тих, но не переставал быть таким же бархатным, нежным и родным. От его нежности и любви ко мне я заплакала.
— Ну-ну, не плачь, — стараясь как можно веселее, сказал Джеймс, но от этого я ещё больше стала всхлипывать.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала я и поцеловала руку парня.
Джеймс немного привстал, но у него совсем не было сил, чтобы подняться, поэтому я сама потянулась к нему. Я поцеловала его. Его руки были холодные, но губы оставались теплые. Я не хотела отпускать его. Джеймс первый отсронился от меня.
— Я люблю тебя, Джессика Кингсли, — почти беззвучно промолвил он, шевеля лишь губами, и закрыл глаза.
Внезапно раздался длинный и раздражающий однотонный звук аппарата: линия битья сердца стала идеально ровной... Он всё продолжал и продолжал пищать, но я неподвижно стояла на коленях перед кроватью.
— Ч-что случилось? — спрашивала я саму себя. — Дже...Джеймс, — я слегка толкнула парня в бок, но он не отреагировал, второй раз, третий, — Джеймс, Джеймс, Джеймс.... — уже во всю кричала я, но он не реагировал. Слёзы градом текли из моих глаз, и казалось, что было слышно как большие, крупные слёзы преземлялись на пол, издавая громкий шлепок.
Неожиданно в палату вбежали трое медсестер и врач. Они стали вывозить кровать, на которой лежал Джеймс, но я не решалась отпустить его. Я продолжала держать руку парня, крепко сжимая её, но она была такой холодной и синей, что меня передёрнуло, а губы стали фиолетовыми, от чего у меня пересохло во рту, вспомнив, что минуту назад я целовала их, ощущала их тепло. Одна из медсестёр стала оттягивать меня, разжимать мою руку, но я лишь сильнее хваталась за Джеймса. Всё происходило словно не со мной. Я будто стала облаком, лёгким и воздушным. Я не чувствовала, как женщина тащит меня куда-то, а только видела Джеймса и бежала к нему. В итоге, меня оттянули и стали держать, не пуская к любимому. Всё было словно в замедленной съёмке: тянулось медленно и мучительно. Миссис Кларк не находила места себе, а я, облокотившись на стену, присела на пол, опустив голову. Я не знала, куда увезли Джеймса. Мне казалось прошёл час, два, три, но взглянув на часы, я поняла, что прошло всего лишь полчаса.
Из двери, что находилась в конце коридора, вышел врач. Он снял со своего лица маску и, отыскав взглядом меня и миссис Кларк, направился к нам. Я поднялась и с надеждой посмотрела на доктора, но в его глазах была лишь пустота и сожаления. Но я не верила.
— Мне очень жаль, но Джеймс Кларк умер. Мы сделали всё, что смогли.
— Нееет, — вскрикнула я, — неет.
Я, захлёбываясь собственными слезами, начала биться в истерике. Я не верила и не хотела верить в это, надеясь, что всё это глупая шутка. Всё вдруг испарилось вокруг, оставляя после себя лишь темноту в моих глазах. Я до последнего не верила, что Джеймс, мой любимый и весёлый Джеймс умер, но я была благодарна, что хотя бы перед смертью увидела его и извинилась за то, что ненавидела его, а ещё сказала то, что' всегда боялась - призналась в любви.