Ангел - мститель

Все присутствующие уставились во все глаза на Татьяну. Тоша – задумчиво, словно анализируя свои ошибки в период полного отсутствия контакта с Галей. Стас с Максимом (пусть он лучше Максимом остается – при имени Денис героический поступок сразу приобретает отчетливые очертания мордобоя) – нахмурившись, словно прикидывая, как бы первому ругаться с Мариной начать, чтобы доказать ей свое глубокое не безразличие. Марина – чуть прикрыв глаза, словно терпеливо пережидая, пока закончится вот то самое испытание ее самолюбию.

– Ох, и повезло же тебе, Анатолий, – проговорила, наконец, она, и вновь глянула с улыбкой на Татьяну. – Не получается у меня на вас злиться, но над промахами своими я наедине с собой подумаю – ты меня знаешь, вслух я каяться не буду. И насчет того хранителя – давайте раз и навсегда договоримся: это дело прошлое, и копаться в нем нет ни времени, ни смысла.

– Да у тебя все проблемы из этого прошлого! – воодушевленный поддержкой любимой женщины, снова ринулся я в бой. – Все причины, по которым то несчастье случилось, никуда не делись – ты по сей день их в себе тащишь, как фурункул, вместо того чтобы вскрыть его и избавиться от источника инфекции.

– Замечательно, – фыркнула Марина, – значит, я еще и сама в своей гибели виновата.

– Не только, – согласно махнул я рукой, – но и ты тоже. Ты ведь мне о воспоминаниях своих рассказывала... Кстати, тебе не приходило в голову, с чего это они у тебя появились? Такого прецедента, насколько мне известно, никогда прежде не было. Может, это тебе подарок от отцов-архангелов, чтобы вернуться к истокам трагедии на равных условиях с твоим хранителем...

– Вот уж спасибо за такой подарочек! – перебила меня Марина, сверкнув глазами.

– Ради чести мундира вы, пожалуй, на что угодно пойдете, – презрительно вставил Максим.

– Или, может, – старательно проигнорировал я услышанное, – это подсознание твое – совесть, чувство справедливости, как хочешь – орет благим матом, взывая к тебе. А ты уперлась, как младенец, которого родители няньке доверили, а та недосмотрела – и колотишь теперь назло всем руками и ногами по чему попало: «Ах, все против меня – так я первая упреждающие удары наносить буду!».

На всех слушающих вдруг какая-то странная чесотка напала – причем исключительно в нижней части лица. Одни принялись тереть ее рукой, чтобы зуд снять, другие решили проявить выдержку, но от напряжения у них подбородок задергался и сквозь крепко сжатые зубы чуть сдавленный стон вырвался. Марина плеснула на всех яростным взглядом – мне досталась последняя, особо настоявшаяся порция.

– Именно, – процедила она сквозь зубы, – уж чему научила меня прошлая жизнь – так это тому, что свои интересы нужно отстаивать. И подарочные воспоминания это только подтвердили.

– А может, стоит для начала поделиться ими с миром-то? – поинтересовался я. – Или хотя бы с окружающими – глядишь, и отстаивать не придется? Глядишь, и разделят их близкие? – Помолчав, я добавил: – Я очень хорошо знаю, что это такое – скрытного человека хранить... – Я глянул с улыбкой на Татьяну – она скорчила гримаску, показав мне язык. – А Татьяна может тебе рассказать, насколько легче живется, когда перестаешь все в себе держать. – На сей раз я посмотрел на нее с робкой надеждой – она нехотя кивнула, вздохнув. – А хранитель твой был тогда на земле в первый раз – вот как Тоша. И никого рядом...

– Я не в первый, – буркнул Тоша.

– И легче тебе было – во второй-то? – хмыкнул я. – Пока у тебя мы с Татьяной не появились, а потом и... другие, – поправился я на ходу – нечего темным шпионам истинную численность наших сплоченных рядов знать. – Ты вот себя жертвой считаешь, – вновь обратился я к Марине, – а ты знаешь, что твой хранитель просил после твоей гибели, чтобы его распылили? Вот как раз твои новые соратники, – кивнул я в сторону Максима, – этим бы и занялись.

Марина глянула на него, прищурившись. Он резко выпрямился, и с лица его впервые за время этого разговора слетела маска презрительного добродушия.

– Это – та часть нашей работы, – произнес он, играя желваками и тяжело дыша, – согласия на которую у нас никто не спрашивает. И не вам, ни разу не смотревшим ангелу в глаза перед самым распылением, говорить об этом. Я этот случай хорошо помню, – повернулся он к Марине, тревожно всматриваясь в ее лицо, – он и у нас много шума наделал. Мы тогда не одно ходатайство написали, привлекая внимание расследования к тому факту, что одна только чрезмерная требовательность подследственного ангела к себе не может служить достаточным основанием для уничтожения бессмертной жизни, которая – в данном случае – должна быть направлена на исправление содеянного делом. – Он буквально выплюнул последнее слово.

– Честно говоря, – медленно проговорила Марина, напряженно хмурясь, – у меня не вызывают сочувствия те, кто, споткнувшись, с готовностью валятся на землю и даже не пытаются подняться. Но ему, насколько я понимаю, – презрительно искривились у нее уголки губ, – протянули руку помощи?

Стас вдруг громко прочистил горло, предостерегающе глянув на меня.

– Протянули, – охотно подтвердил я, – вот только он ее не принял. Он так больше и не решился на землю,... вообще к работе с людьми вернуться. Не решился еще одну жизнь риску подвергнуть. Но вот насчет сочувствия и исправления... – Я повернулся к Стасу – вот нечего ему было к себе внимание привлекать! – Сам расскажешь или мне... продолжать? Раз уж у нас... вечер откровений случился?

Стас вздохнул.

– После твоей аварии у нас,... вернее, у Анатолия, – с досадой поправился он, – возникла мысль обеспечить твое выздоровление одним из доступных только нам способов. Которые находятся в ведении подразделения, в котором как раз и работает сейчас твой бывший хранитель. Мы обратились к нему, и он оперативно пошел нам навстречу. В обход обычной процедуры, – неохотно добавил он под моим пристальным взглядом, – что значительно ускорило достижение требуемого результата.

Хорошо, что я уже давно перестал ожидать от людей – особенно, от женщин – предполагаемой реакции. Татьяна вдруг повернула ко мне лицо, на котором удовлетворение сумевшего заглянуть за кулисы боролось с недовольством от того, что он там увидел. Причем побеждало явно последнее. Марина же и вовсе не услышала в словах Стаса ничего, кроме повода опять ко мне придраться.

– Так ты же говорил, – возмутилась она, – что это ты то чудо-лекарство достал!

– Ничего я тебе не говорил, – отрезал я. – И именно потому что нам совершенно неважно было, кто тебя спас – главное, что с того света вытащили. И твой бывший хранитель ни на секунду не задумался, прежде чем под удар себя поставить, хотя твоя судьба его уже больше никак не касалась.

– Ну что ж, – натянуто проговорила она, – тогда я попрошу тебя при встрече передать ему мою благодарность. Будем считать, что мы с ним квиты, но, как ты абсолютно справедливо заметил, он ко мне больше не имеет никакого отношения...

– Квиты? – взорвался я. – Он вернул тебе то, что не смог уберечь от тебя же самой – не ожидая от тебя никакой благодарности! А ты знаешь, во что его жизнь превратилась? Вечная, между прочим...

В поисках наиболее доходчивых слов я вновь оглянулся по сторонам. И тут же наткнулся взглядом на самое знакомое мне выражение лица Татьяны. Любопытство. Написанное на всех обращенных ко мне лицах. Но только с разными добавками – эдакая витрина мороженого в ассортименте.

У Татьяны глаза светились ее обычным неуемным стремлением пополнить свою коллекцию ангелов – особенно нуждающихся в покровительстве и твердой направляющей руке. Тошина заинтересованность выглядела слегка болезненной – с таким выражением вовремя бросивший курить присутствует при вскрытии умершего от рака легких. У Максима со Стасом на лицах появилось почти одинаковое расчетливое выражение, с которым тренеры двух соперников на ринге смотрят на того из них, кто получил нокдаун перед решающим раундом. Маринино же любопытство было приправлено изрядной дозой брезгливости – с таким лицом вскарабкавшийся на пик славы и благополучия человек узнает о скором визите целой оравы дальних и весьма бедных родственников...

Ах, им всем интересно, что происходит с ангелом-хранителем, уронившим свою ношу? Даже самой ноше любопытно сделалось – как это ей удалось так извернуться, что он ее прямо себе на голову уронил. С последующей потерей сознания, здравого смысла и желания брать в свои руки что бы то ни было еще. Сидят, прищурившись с интересом – найду ли я достаточно впечатляющие по трагичности слова, чтобы не разочаровать это их любопытство...

Ну, все. Немой сценой этот сегодняшний спектакль не закончится – сейчас будут им громкие фанфары, предвещающие героический финал.