Ангел - мститель

– Здравствуйте, – ответил я, собираясь с мыслями. – Постараюсь отнять у Вас как можно меньше времени. Вы не могли бы охарактеризовать Вашу бывшую подопечную?

– Зачем? – спросил он без малейшей тени удивления. – Ее больше не существует.

– Еще и как существует! – хмыкнул я. – И мне жить спокойно не дает!

– О моей подопечной такого сказать было нельзя, – никак не отреагировал он на мою попытку оживить разговор. – Именно поэтому я и говорю, что тот человек, который доставляет неудобства Вам, не имеет никакого отношения к тому, которого знал я.

– Позвольте с Вами не согласиться, – возразил я. – И привести в доказательство следующие факты: Ваша... ее, кстати, сейчас Мариной зовут... так вот, Марина – подруга моей подопечной, которая одновременно является моей женой – я в видимости работаю. Меня Марина раскусила практически в момент нашего знакомства, но заговорила об этом вслух относительно недавно. После чего, как Вы догадываетесь, к ней направляли и хранителей, и целителей, и даже карателей – она любые попытки воздействия воспринимает в штыки.

– Это – ее личное дело, – бесстрастно заметил он.

– Нет уж, извините! – начал уже раздражаться я. – Ее агрессивность не на пустом месте взялась! Как мы с Вами оба прекрасно знаем, при возрождении глубинная сущность человека остается неизменной. Вот я и должен в ее сущности разобраться, раз уж нам с ней никуда друг от друга не деться. Я не успел Вам еще один факт изложить – она сейчас сотрудничает с карателями по искоренению зла, к чему у нее обнаружились яркие способности, а я у них – нечто вроде посредника. И как прикажете мне с ней общаться, если она во всех хранителях – Вашими, не исключено, стараниями! – ничего, кроме смирительной рубашки не видит?

– Я понял Ваш намек, – все также бесчувственно отозвался он, – но потому я и не вижу смысла в этом разговоре, что мне никогда не приходилось особо активно на нее влиять.

– Никогда? – недоверчиво спросил я, пытаясь представить себе мирную и податливую Марину.

– Никогда, – спокойно повторил он. – Она была очень спокойным и уравновешенным человеком, живущим в окружении любящих и желающих ей только добра людей. Она никогда не рвалась в лидеры и потому не нажила себе ни единого врага. И когда у нее случались редкие вспышки раздражения, мне достаточно было напомнить ей о близких – и она сама подавляла в себе недовольство, а мне оставалось лишь порадоваться ее умению отвечать добром на добро.

Я вдруг вспомнил Татьяниных родителей, искренне желающих ей одного только счастья и благополучия, и ее молчаливое кипение в ответ на их настойчивость.

– Но вспышки все же были? – задумчиво переспросил я. – В ответ на что-то конкретное?

– Разумеется, были, – терпеливо ответил он, – люди никогда не бывают довольны абсолютно всем. Но они были настолько кратковременными, что моего вмешательства практически не требовалось. Именно поэтому конец... – впервые запнулся он, – показался мне настолько неожиданным. На какое-то мгновенье ее словно подменили – и этого мгновенья оказалось достаточно, что она сама, своими руками, в каком-то упоении уничтожила свою жизнь и все, что было создано в ней ее, и не только ее, руками.

Меня так и подмывало спросить: «Как?», но, честное слово, язык просто не повернулся. Кроме того, внезапно в голову мне пришел куда более важный вопрос.

– Подменили? – протянул я. – А может, браконьер вмешался?

– Нет, – коротко ответил он. – Проверяли. Иначе бы она просто не получила еще одну последнюю жизнь.

– Вы уверены, что совсем последнюю? – с нажимом спросил я в надежде, что мои давние подозрения окажутся несостоятельными.

– По крайней мере, так мне сказали по окончании расследования, – уклончиво ответил он.

– Но ведь Вы не можете не понимать, – медленно проговорил я, – что ее ждет, если она не прекратит упорствовать в своей уверенности, что хранители бесполезны,... нет, даже вредны?

– Она уже не является моей подопечной, – возразил он мне. – Я больше не несу ответственности за ее мировоззрение.

– А за то, что привело ее к этому мировоззрению, Вы тоже ответственности не несете? – процедил я сквозь зубы.

– Я несу полную ответственность, – забубнил он, словно в сотый раз эти слова повторял, – за то, что неправильно выбрал свое признание, и считаю безусловно справедливым отстранение меня от каких бы то ни было земных контактов.

У меня мелькнула страшная мысль, что придется-таки признаваться Марине, что и среди нас встречаются узколобые приверженцы инструкций. А потом лет двадцать доказывать, что только встречаются, а не преобладают.

– Значит, что, – с тихой злостью произнес я, – неправильно выбрал призвание, наломал дров, посыпал голову пеплом и умыл руки? И пусть горят эти дрова синим пламенем?

– А что я могу сделать? – отозвался он с первым проблеском чувства в голосе. Ничего-ничего, я с него сейчас окалину безразличия собью – как с Татьяны, когда она дуться начинает.

– Поговорить с ней! – рявкнул я. – То же самое ей сказать. Извиниться хотя бы. Попробовать объяснить ей, как трудно,... почто невозможно работать с человеком, который все держит внутри. Показать ей, что мы хоть и не люди, но и не боги и не обладаем ни всесилием, ни всезнанием, ни безошибочностью. Рассказать ей, что наши провалы не только для людей трагедией оборачиваются...

– Меня лишили права появляться на земле, – вернулся он к тону актера, уже десять лет играющего одну и ту же второстепенную роль в скучной пьесе.

– А Вы его назад просили? – усилил нажим я – очень не хотелось самому с Мариной объясняться. – Хотя бы единожды – чтобы грех с души снять? Или предыдущие заслуги не позволили перед каким-то человечишкой унижаться?

– Это было мое первое задание, – тихо произнес он. – И хорошо, что моя профессиональная непригодность обнаружилась так быстро. Я больше не смогу подвергнуть опасности ни одну жизнь.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Которые стремительно разбежались во все стороны, отбиваясь от меня яркими картинами-вспышками. Вещь в себе, которой была моя Татьяна, пока я не вытряхнул ее наружу. Тоша, начавший заикаться от одного только предложения выйти из невидимости во время своего второго задания. Неизменно дружелюбная Галя, нагонявшая на него тоску, потому что ее не от чего, как ему казалось, было хранить. Я... Ладно, мы с Татьяной, показавшие ему все скрытые от поверхностного взора перипетии этой сумасшедшей человеческой жизни...

– Вы знаете, – заговорил я, старательно подбирая слова, – я уже давно считаю, что наша работа на земле в одиночку скорее вредит делу. Особенно, для начинающих. У меня есть коллега, который сейчас на земле во второй раз и с которым мы очень тесно общаемся. И ему это общение – по его собственным словам – не раз помогло. Вам просто, в отличие от него, не повезло.

– Не нужно меня оправдывать, – холодно заметил он.

– А я и не собирался, – фыркнул я. – Меня Марина волнует. Она тоже с ним знакома и, насколько я ее знаю, вполне сможет сделать правильные выводы из Вашей истории. А ей это сейчас очень нужно, поверьте мне – в ней все еще есть та скрытность, о которой Вы говорили, и которая превращает ее участие в операциях карателей в чрезвычайно опасное мероприятие.

– Посыпать голову пеплом, как Вы выразились, я не буду, – произнес он тоном, не допускающим никаких дальнейших уговоров. – Моя некомпетентность привела к гибели человека, и на фоне этого факта любые подробности выглядят несущественными.

– Хорошо, хотя позвольте мне Вас уверить, что Вы глубоко недооцениваете способность людей к пониманию, – не сдавался я по приобретенной на земле привычке искать выход даже в очевидном тупике. – Но, может, Вы позволите мне рассказать ей Вашу историю? Я более чем понимаю, как тяжело Вам об этом вспоминать, но ей просто необходимо увидеть другую сторону медали. Если Вы и от этого откажетесь, Вы фактически подтолкнете ее к тому же самому концу, что и в прошлый раз.

Я нанес ему этот удар ниже пояса, даже глазом не моргнув. И в тот момент я окончательно понял, что земная жизнь полностью уничтожила в моем сознании границу между «они» и «мы». У меня остались только «мы». В смысле, «мы» и «Мы» – причем последнее относится к людям. И ради того, чтобы выручить одного из «Нас», я без малейшего колебания выкручу руки любому из «нас».

Уй, слава Богу, что заглавная буква в мыслях не отражается.

Святые отцы-архангелы, обращаю ваше внимание на то, что последнее умозаключение подразумевало под собой стремление восстановить утраченное самоуважение бывшего коллеги посредством фигурального выкручивания рук его бывшей подопечной, поднятых – опять-таки фигурально – на светлую память о его трагической судьбе.

Я вдруг заметил, что он все еще молчит. Вот черт, и как мне последующие недозволенные приемы отцам-архангелам объяснять?