Ангел - мститель

– Что именно Вас интересует? – спросил, наконец, он.

Я с облегчением перевел дух.

– Давайте начнем с самого начала, – решил я проверить его искренность, сопоставив его слова с обрывками информации, рассказанной мне Стасом. – Вернее, с самого конца. Как Вас отозвали, когда она... ее не стало?

– Меня не отзывали, – коротко ответил он. – Когда я понял, что... хранить мне больше некого, я сам немедленно вернулся, чтобы предстать перед контрольной комиссией. Ее заседание, правда, почему-то отложилось – очевидно, внештатники на месте свидетельства собирали. Но это и хорошо – у меня было достаточно времени, чтобы подготовить свой доклад, отбросив ненужные объяснения и оставив лишь значимые факты. В конце его я обратился к ним с просьбой подвергнуть меня распылению.

– Вы... что?! – чуть не задохнулся я.

– Мне это представлялось вполне логичной расплатой за преступную халатность, – просто объяснил он. – Расследование, однако, затянулось. Мне пришлось многократно написать объяснительные записки, с акцентом на различные особенности поведения моей подопечной. Для целителей – насколько она была устойчивой в стрессовых ситуациях. Для карателей – не было ли у нее проявлений скрытого стремления к саморазрушению. Для наших... извините, для хранителей – не ощущалось ли в ее поведении воздействие темных сил. Во время расследования я находился в изоляции...

– В здании с кучей закрытых комнат? – решил я блеснуть своими собственными воспоминаниями.

– Насчет закрытых не знаю – я не пытался выйти, – ответил он. – Только когда меня вызывали на заседания комиссии и на беседы в различные отделы. В конце концов, комиссия пришла к выводу, что мои действия строго соответствовали предписанным правилам, и мне предложили вернуться к работе.

– А Вы не пытались проанализировать случившееся, – с любопытством поинтересовался я, – на предмет того, где и как можно было поступить иначе?

– Разумеется, – признался он, – но любые иные действия шли бы вразрез с нашими инструкциями. Об этом, разумеется, и речи быть не могло – я был не вправе прикрывать критикой тысячелетиями отработанных правил свое неумение проникнуть в психологию вверенного мне человека.

Вот чудак-ангел! Не довелось ему на земле пожить. Рядом со мной. Давно бы уже понял, что правила тысячелетиями отрабатываются только для того, чтобы меняться – согласно постоянно развивающейся земной действительности. Меняться, правда, теми, у кого духу на это хватает. Или нахальства. Нет – стремления идти в ногу с неизменно прогрессирующим под благотворным небесным влиянием человечеством. Вот я и говорю – жаль, что ему не посчастливилось под моим началом поработать.

– От дальнейшей деятельности в роли хранителя я отказался сразу, – продолжал тем временем он. – Такой риск я просто не мог себе позволить. Наименьшая переквалификация требовалась для работы заместителем. Мне хватило одного дня на земле, чтобы понять, что любой человеческий поступок может оказаться шагом к тому концу, который встретила моя подопечная. Это сразу сузило мои поиски дальнейшего занятия, закрыв мне дорогу как к целителям, так и к карателям. Да и к внештатникам, впрочем, тоже – их вмешательство также может влияние на судьбу человека оказать. Так я и оказался у снабжателей – на максимально возможной промежуточной должности: я получаю оформленные документы от тех, кто принимает сигналы с земли, и передаю их тем, кто принимает по ним решение.

– А Вы когда-нибудь слышали поговорку «Клин клином вышибают»? – не удержался я.

– Нет, – равнодушно ответил он, не выказав ни малейшего желания узнать, к чему я веду.

А вот отсутствие любопытства всегда меня задевало... Уй, нет – Господи, сделай так, чтобы до Татьяны не дошло! Ты же не допустил однажды до ее сведения, как я врал во время первого вызова на контрольную комиссию о причинах своего ей явления – соблюди, пожалуйста, сложившуюся традицию!

– Очень полезная, между прочим, мысль, – понадеялся я на сознательность главы родного ведомства. – Имеется в виду, что когда в жизни происходит что-то неприятное... или тяжелое, нужно обязательно повторить эксперимент. Чтобы научиться правильно реагировать.

– Вы знаете, – помолчав немного, отозвался он, – земля... вышибла из меня слишком многое, и мне бы хотелось сохранить... все, что осталось.

Ну, и ладно. Его право, в конце концов. Вот если бы он остался хранителем, да оказался на земле, да попал мне в руки – тогда другое дело... А так – ему виднее, что ему здесь хранить.

– Да это так – к слову вспомнилось, – решил я больше не испытывать его терпение. – Не сочтите, что я как-то давить на Вас пытаюсь – и так Вам огромное спасибо. Мне теперь с Мариной говорить намного проще будет. Еще раз извините, что столько Вашего времени отнял.

Спать я в ту ночь так и не пошел. Во-первых, за окном уже совсем рассвело – не хватало еще, чтобы Татьяна раньше меня проснулась и пошла завтрак готовить. А во-вторых, все равно бы не заснул – мыслей в голове роилось видимо-невидимо. Сподобился, наконец, из первых рук узнать, что может любого из нас ждать... Нет, не любого – только того, кто, как лошадь зашоренная, по глубокой борозде тащится, не задумываясь, куда она ведет.

Одним словом, когда Татьяна встала, я – как и положено заботливому хранителю – уже трудился вовсю на кухне над завтраком. Во время которого и выяснилось, что она ночью меня застукала. Я еще удивляюсь, как она меня прямо тогда за плечи трясти не принялась, чтобы я ей немедленно доложил о причинах столь необычного поведения! Точно бы инфаркт получил – не говоря уже о том, что перед бывшим коллегой полным неврастеником выглядел бы, сбежавшим посреди разговора от душераздирающих подробностей его истории.

Но на то, чтобы загнать меня в угол постепенно (втихомолку посмеиваясь над моими судорожными попытками представить дело так, словно меня ночью жажда замучила – вышел водички хлебнуть), ее неожиданного терпения не хватило – сразу вывалила на меня все результаты своей ночной слежки. И слава Богу – я тут же решил максимально придерживаться правды и свалил все на йогу. В самом деле, день такой нервный выдался – вполне логично было попытаться отвлечься от мирских пертурбаций. Вроде, поверила.

Честное слово, мой дар убеждения иногда даже меня самого удивляет!

И в последующие две недели, стоило ей – по привычке – начать гадать на пустом месте, что может происходить у Марины в голове, мне достаточно было напомнить ей ее же слова о важности доверия и терпения – она пристыжено замолкала. И даже Тошу потихоньку от меня не теребила. По-моему. Он бы мне проболтался. Наверное. Хотя он уже так увлекся поручением Марины, что, похоже, ничего вокруг не замечал.

Я пару раз спросил у него (вскользь, разумеется), что он там для нее насобирал. Он только головой покачал – никогда, мол, не предполагал, что можно так долго столько народа обманывать. Безнаказанно – судя по его тону, это было ключевое слово. И добавил, что теперь полностью согласен с Мариной – такое никому спускать нельзя! – и будет очень рад, если ей удастся этих мошенников к стенке прижать.

Я только плечами пожал – как я уже не один раз говорил, человеческие преступники никогда меня не интересовали. Для них органы правосудия существуют – как земного, так и небесного. А моя задача – о Татьяниной безопасности заботиться.

В свете же ее ухода с работы эта задача заблистала вдруг яркими, радующими глаз красками. Вы можете себе представить разницу в ощущениях ангела-хранителя, который, вместо того, чтобы вздрагивать ежеминутно, представляя себе все те опасности, которым может подвергнуть себя его слабо управляемый даже на близком расстоянии объект хранения, спокойно оставляет его дома – в уютной, знакомой обстановке, где ему ничего не грозит, поскольку все потенциальные возможности риска предусмотрительно устранены вышеупомянутым ангелом? Я знаю, что не можете – просто поверьте на слово.

Я ждал этого сладкого момента с огромным нетерпением и в предвкушении честно заработанной долгими годами безропотного и тяжкого труда передышки.

Татьяна, добрая душа, доказала мне всю тщетность моих ожиданий в первый же день своего декретного отпуска.

Вернувшись вечером домой, я прямо с порога учуял что-то неладное. Носом. Меня встретили запахи, которые обычно возникают в столовой средней руки, когда в ней проходят практику студенты-первокурсники. Ноги сами понесли меня в зону бедствия. Спасать то, что можно еще спасти. Если можно.

Отправив ее из кухни, чтобы не задеть ее чувства вопросами о том, как ей удалось пересушить, пережарить и пересолить столько продуктов одновременно, я в очередной раз вспомнил добрым словом Франсуа и Анабель, открывших для меня волшебные свойства соусов, способных отвлечь внимание даже истинного гурмана от чрезмерной экстравагантности основного блюда.

В целом, ужин вышел вполне съедобным. С легким, правда, привкусом экспериментальной кухни. Произведения которой могут даже вызвать интерес знатока. Один раз. На что я и намекнул Татьяне, предложив впредь придерживаться хорошо проверенных временем блюд, а главное – рук, ими занимающихся.

Одной, однако, катастрофой Татьяна – тоже, видимо, с нетерпением ожидавшая прихода ничем... нет, никем не стесненной свободы – решила в тот день не ограничиваться. Не моргнув глазом, она сообщила мне, что убрала квартиру. Всю. В мое отсутствие. Глаза у меня сами собой метнулись к окнам на балконе, и сердце тут же ринулось в пятки. Застряв по дороге в набитом результатами неудачного эксперимента желудке. Я привстал, чтобы облегчить ему путь к искомому пункту назначения. Затрепетав от благодарности, сердце рухнуло вниз, стремясь оказаться как можно дальше от любых мест-приемников Татьяниных сюрпризов.

Она вымыла окна. Стоя на подоконнике пятого этажа. Еще и размахивая, небось, при этом руками – от восторга, что никто не призывает ее робким голосом к благоразумию. Когда трудолюбие переходит в маниакальное саморазрушение, его так и следует называть. Я понял, что этому безобразию нужно пожить конец. Немедленно и любой ценой. Иначе с нее станется завтра по магазинам самой отправиться. Уф, прямо мороз по коже пошел!

Я развернул перед ней весь спектр вариантов отдыха – всех тех вариантов, о которых она с такой тоской вздыхала каждый рабочий день. Не подошел ни один. Женщина – что еще можно сказать! Как обычно – ей нужно то, чего нет, а когда оно появляется, уже не хочется. В точности, как с одеждой: пустой шкаф – нечего надеть, набей его битком – тоже самое. Единственное, что мне удалось из нее выдавить – это обещание не заниматься никаким физическим трудом в мое отсутствие. Слово свое она обычно держала, но я все же решил – на всякий случай – возвращаться домой как можно раньше.

Не вышло. На следующий день на меня свалилась – в самом прямом смысле слова – дополнительная работа.