Звёзды в крыльях ночи

Элира вбежала в Павильон Тихих Вод, но ноги увязли не в паркете, а в чёрной, живой топи. Она проваливалась по колено в пепел, который шипел и цеплялся, как тысячи крошечных рук. Воздух был густ от сладковатого запаха горящего шёлка и чего-то медного, ужасного.

— Отец! — крикнула она, но звук так и не сорвался с губ, поглощённый всепоглощающим гулом пламени.
Она увидела его спину. Кассиан стоял, как скала, перед дверью в главный зал, но тени вокруг него не слушались. Они стекали с него, как вода, оставляя без защиты.

Из проёма шагнул человек. Не лорд Виктор. На этот раз — Каэлен. Его лицо оставалось тем же холодным идеальным камнем, каким она видела его на лекциях, но в руке он держал не книгу, а окровавленный цзянь её отца. Он поднял клинок, и сталь отразила не пламя, а её собственное искажённое ужасом лицо.
Он посмотрел прямо ей в глаза и произнёс одно слово — тихо, но с ледяной чёткостью:

— Следующая.

Она попыталась закричать, отшатнуться, но трясина пепла засосала её уже по грудь. Он шагнул вперёд…
· · · · · ✦ · · · · ·
Я распахнула глаза и резко села, хватая ртом воздух, словно больно вынырнула из воды. Взгляд судорожно пробежался по пустой комнате общежития, залитой слабым сизым светом рассвета. Я сидела, вцепившись пальцами в грубую шерстяную простыню, вся мокрая от холодного пота, с сердцем, колотившимся где-то в висках.

Где-то глубоко внутри я благодарила судьбу, что в комнате я живу одна.

Медленно, через усилие отцепив пальцы от простыни, я заставила себя сделать глубокий дрожащий вдох. Потом ещё один. По методике Вальтерисов: вдох — на четыре счёта, задержка — на семь, выдох — на восемь. Чтобы успокоить дух.
Но дух не успокаивался — метался внутри, окровавленный и обожжённый, как в самом кошмаре.

Я встала, и босые ноги коснулись ледяного каменного пола. Дрожь пробежала по всему телу. Подойдя к умывальнику, я включила воду, подставила руки под струю и плеснула в лицо. Лёд воды смыл солёный пот и следы мнимых слёз. Я упёрлась ладонями в край чаши и смотрела на бегущую воду, пока пульсация в висках не стихла и дыхание не выровнялось.

В тусклом оловянном зеркальце отражалось чужое лицо — бледное, с резкими тенями под скулами и огромными, слишком тёмными глазами. В них всё ещё плавали отсветы кошмара. Я бы испугалась, но подобное зрелище встречает меня по утрам слишком часто.

— Пять лет… — прошептала я охрипшим голосом. Уже почти пять лет прошло с того момента, как мою семью, мой род, мой клан обвинили в измене и безжалостно уничтожили. Всех. Почти всех…

В памяти всплыл Айрен — маленький, упрямый — в наш последний день вместе. Как мы тренировались на площадке, сражаясь деревянными мечами. Я поддавалась, но он всё равно умудрился запутаться в своём ханьфу и упасть. У него пошла кровь носом, и именно в этот момент появился отец.

Я мотнула головой, не позволяя себе утонуть в воспоминаниях, и начала собираться на занятия. Волосы собрала в узел, чтобы не мешались, одежду выбрала привычно удобную: обтягивающие чёрные штаны, чёрную рубашку и сверху — кожаную куртку.
· · · · · ✦ · · · · ·
Я поспешно собрала волосы в тугой узел, натянула стандартную форму первокурсницы Крыла Тени: чёрные, неудобно скрипящие штаны из грубой ткани, серую рубаху и сверху — безразмерный тёмно-синий китель с печатью Академии на груди. Одежда пахла дешёвым мылом и тоской. Ничего общего с лёгким шёлком и мягкой кожей, в которых я когда-то бегала по галереям Павильона Тихих Вод.

В коридоре уже гудел утренний поток студентов. Я слилась с ним, став частью серой, сонной массы, плетущейся к столовой. Завтрак прошел в привычном гвалте и вони дешёвой каши. Я съела ровно столько, чтобы не кружилась голова, и направилась к Главному Амфитеатру.

Сегодня была среда. Лекция «Династия и Долг».

· · · · · ✦ · · · · ·
Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь высокие витражи, не освещали, а лишь подсвечивали клубящуюся внизу пыль. Я пробиралась вдоль задних скамей, выбирая место в самой верхней тени, под самым потолком. Отсюда весь зал был как на ладони, но тебя самого почти не видно. Идеальная позиция для наблюдения. И для того, чтобы тебя не нашли.

Скамьи заполнялись. Внизу, у сцены, уже занимали места «звёзды» Академии — отпрыски знатных семей, старшекурсники с нашивками отличия. Их смех был громче, позы — развязнее. Выше, на «склонах» амфитеатра, ютились мы — серое большинство, стипендиаты и дети мелких чиновников.

И вот внизу возникло движение. Боковая дверь для почётных гостей распахнулась, и в зал вошёл он.

Даже с такого расстояния его было видно, как маяк в ночи. Не потому что он был ярко одет — его тёмно-синий, почти чёрный мундир был строг и лишён вычурности, скромнее, чем у иных щёголей. Но в том, как он нёс себя, была непоколебимая, ледяная уверенность.

Он был высок и строен, но в его стати чувствовалась не гибкость тростинки, а прочность закалённой стали. Осанка — безупречная, будто невидимый корсет из дисциплины и врождённого достоинства держал его спину прямой, а плечи развёрнутыми. Он двигался с лёгкой, почти кошачьей грацией солдата, привыкшего к доспехам, но сейчас обходившегося без них. Каждый шаг был отмерен, вес уверенно переносился с ноги на ногу — это была походка человека, твёрдо знающего своё место в мире и не допускающего, чтобы это место пошатнулось.

Волосы цвета воронова крыла, отливавшие синевой при свете, были аккуратно отброшены со лба, открывая высокий, чистый лоб и острые, идеально очерченные брови. Они лежали безупречно, но не статично — несколько непокорных прядей чуть касались висков, добавляя образу не искусственную небрежность, а ощущение, что эта внешность — естественна, а не выстроена. Лицо его было работой строгого, но гениального скульптора: скулы — высокие и резкие, словно высеченные из мрамора, линия подбородка — твёрдая и волевая. Это была аристократическая красота, лишённая мягкости, красота холодного клинка или горной вершины.

Но всё это меркло перед его взглядом. Глаза, тёмные и глубокие, как вода в колодце в безлунную ночь, смотрели прямо перед собой. В них не было любопытства, нетерпения или высокомерия толпы. Был лёд. Лёд абсолютной концентрации и сдержанности. Он скользил по залу, не цепляясь ни за кого, будто сканируя пространство на предмет угроз или просто отмечая его геометрию. В этом взгляде читалась привычка видеть не лица, а ресурсы, пешки и потенциальные проблемы. Губы, красиво изогнутые, были плотно сжаты в тонкую, нейтральную линию, не обещающую ни улыбки, ни слова без крайней необходимости.

Он шёл не спеша, не глядя по сторонам, будто пространство вокруг него само расчищалось и выравнивалось под тяжестью его безмолвного авторитета. Его лицо, это произведение искусства из льда и тени, было обращено прямо перед собой. Он занял своё место в первом ряду — отдельное кресло, чуть в стороне от других. Не присоединяясь, но и не отгораживаясь полностью. Просто… находясь.

Мой желудок сжался в холодный узел. Не страх. Не та ненависть, что пылает в кошмарах. Сейчас это было другое — острое, ясное осознание. Вот он. Сын короля, отдавшего приказ. Племянник лорда Виктора, что лично вёл солдат в Павильон Тихих Вод. Его кровь — та же самая, что текла в жилах людей, превративших мою жизнь в пепел. Он был плодом этого древа, его самым совершенным и холодным побегом.

В зале потихоньку стихли разговоры. На сцену, опираясь на резной посох, вышел старец в чёрных, как смоль, мантиях канцлера. Вальдимар Регис. Его лицо, изборождённое глубокими морщинами, напоминало высохшую глину, а глаза, маленькие и острые, метнули оценивающий взгляд на первый ряд, на Каэлена, и лишь затем скользнули по остальной, недостойной детализации, массе.

— Династия, — начал он, и его голос, скрипучий и при этом невероятно громкий, заполнил собой каждый угол зала, — это не просто цепь поколений. Это стальной хребет государства. Это воплощённая воля, закалённая в победах и… в жестоких, но необходимых, уроках.

Лекция потекла по знакомому, отточенному за годы руслу. Он говорил о долге перед короной, о святости закона, о жертвах, которые должны приносить подданные ради «великого целого». Я сидела неподвижно, руки сложены на коленях, взгляд прикован к канцлеру. Внутри же всё сжималось и холодело.

— История знает примеры, — продолжал Регис, и в его голосе появились металлические нотки, — когда древние роды, обласканные доверием короны, вдребезги разбивали этот священный договор. Ослеплённые гордыней, они возомнили, что их личные амбиции и тёмные, извращённые практики важнее благополучия империи.

Воздух в зале стал гуще. Все знали, к чему он клонит.

— Я говорю о так называемых «Странниках Бездны», — выдохнул канцлер слово «странниках» с таким презрением, будто это была неприличная болезнь. — Конфедерации кланов, что десятилетиями злоупотребляли своей… уникальностью. Они копили знания не для империи, а для себя. Они плели сети тайных союзов за спиной у короны. И когда им был предъявлен справедливый ультиматум — сложить оружие и подчиниться закону, они выбрали путь мятежа.

Ложь. Каждая фраза — отточенная, ядовитая ложь. Мы никогда не поднимали оружия против короны. Нам даже не предъявили ультиматума. Была только ночь, огонь и сталь.

Я не дышала. Взгляд мой, против воли, соскользнул с канцлера на фигуру в первом ряду. Каэлен сидел абсолютно неподвижно. Его профиль был обращён к сцене, выражение лица — внимательное, нейтральное. Он не кивал, не выражал одобрения. Но он и не протестовал. Он просто… слушал. Как слушают доклад о погоде или об урожае. Как будто речь шла не о методичном уничтожении сотен людей, а о чём-то отстранённом, историческом, уже решённом.

— Их падение, — гремел Регис, — стало горьким, но очистительным уроком для всех. Оно доказало, что перед законом равны все — и гордый аристократ, и верный солдат. Что долг превыше личных пристрастий. И что корона… — он сделал паузу, и его взгляд снова упал на Каэлена, — …корона обладает достаточной силой и волей, чтобы отсечь гнилую ветвь, даже если она некогда цвела.

В зале стояла гробовая тишина. Никто не смел кашлянуть. Я чувствовала, как ногти впиваются мне в ладони под столом. Сердце стучало не в груди, а где-то в горле, тяжёлое и горячее.

И тут канцлер сделал то, чего обычно не делал. Он медленно обвёл зал своим цепким взглядом и произнёс тише, но так, что было слышно каждое слово:

— Помните об этом, будущие слуги империи. Ваш долг — бдительность. Даже тень прошлой измены может пытаться прорасти в новом обличье. И долг каждого из вас — вырвать её с корнем.

Его взгляд, казалось, на миг задержался на нашем, верхнем ярусе, на серой массе незаметных лиц. На мне.

Это было паранойей. Должно было быть. Но в тот миг мне показалось, что он видит. Видит сквозь кожу, сквозь форму, сквозь годы. Видит девочку в запачканном пеплом шёлковом ханьфу.

Я опустила глаза, уставившись в грубые доски скамьи перед собой. Вдох. Четыре. Задержка. Семь. Выдох. Восемь. Я не дрожала. Я была камнем. Тенью. Ничем.

Когда прозвенел колокол, возвещающий конец лекции, я поднялась одной из последних, дав основной массе хлынуть к выходам. Внизу Каэлен уже вставал. Он что-то коротко сказал канцлеру Регису, склонившему голову в почтительном кивке, и развернулся к выходу. Он шёл, не оглядываясь, и толпа перед ним расступалась, как перед ледоколом.

Я стояла наверху, наблюдая, как его тёмная голова скрывается в проёме двери. В ушах ещё гудел голос канцлера, а в глазах стоял образ того, как принц слушал эту ложь, не моргнув глазом.

Следующая, — эхом отозвалось в памяти из кошмара.

Но теперь это был не сон. Это было холодное, дневное пророчество. И я знала — чтобы оно не сбылось, мне нужно было стать не жертвой, которую ищут. А тенью, которая находит. Охотником, а не добычей.

Не успела я и отойти от двери, как сзади меня грубо толкнули в плечо, с такой силой, что я едва не потеряла равновесие. Наступила на чью-то ногу, и раздалось ворчание. В уши ударил знакомый, сладковато-насмешливый голос:

— Осторожнее, мышка. Под ноги смотреть надо. Мало ли споткнешься о что-то… важное.

Я медленно обернулась. Передо мной стоял маркиз Лориан, окруженный своей неизменной свитой из двух сытых, самодовольных лиц. Он был идеален — от безукоризненной прически до начищенных до зеркального блеска сапог. И улыбался так, словно только что сказал нечто остроумное.

— Извините, — прозвучало бы слабым, привычным ответом, но вместо этого я скосила на него взгляд, холодный и ясный: — Я уверена, что вы знаете, куда ставите ноги. Я — нет.

Лориан слегка приподнял бровь, хихикнув его товарищи, но я не дрогнула.

— Ты же из Крыла Тени, да? Будущий шпион. И при этом такая… неповоротливая. Как же ты собираешься следить за кем-то, если не замечаешь, куда идешь?

— Следить можно и так, — ответила я ровно, сдержанно, с тенью вызова в голосе. — Смотреть только под ноги необязательно.

Широкоплечий блондин фыркнул, а его приятель хихикнул, но я не позволила себе отвлечься.

— Пропустите, пожалуйста, — сказала я спокойно, не уступая ему пути.

Лориан сделал вид, что тяжело вздыхает.
— Какая неблагодарность. Я же пытаюсь дать тебе совет…

— Совет понятен, маркиз, — перебила я, шагнув на полшага вперед. — Мне лишь интересно, вы всегда учите людей ложиться под ноги тем, кто «рулит миром», или это особый курс для студентов Крыла Тени?

Слова звучали дерзко, но в голосе была точная граница между вызовом и уважением. Я видела, как на секунду в Лориане промелькнула искра раздражения.

И тут в конце коридора появился он. Каэлен.

Он шел своим беззвучным, непререкаемым шагом. Его взгляд проходил сквозь Лориана, но я не ощущала себя малой, просто наблюдала, как реакция окружающих меняется от одного присутствия принца. Лориан мгновенно выпрямился, уступая путь, и тихо, но нервно пробормотал:

— Ваше высочество, — и в его голосе не было ни тени того сладкого яда, что звучал секунду назад.

Каэлен не ответил на приветствие. Он не посмотрел на меня. Его взгляд прошел сквозь Лориана, будто того и не существовало, и задержался на чем-то за его спиной — на резной капители колонны, на трещине в камне, на чем угодно.

— Маркиз, — произнес он, и его голос был тихим, плоским, без интонации, словно констатировал факт. — Твоё присутствие создает… препятствие для движения.

Это не было упреком. Это было холодной констатацией неудобства, которое он испытывал, вынужденный замедлить ход.

Лориан чуть покраснел у шеи.
—Прошу прощения, ваше высочество. Просто… наставлял нерадивую студентку.

Каэлен медленно перевел на него взгляд. Не на меня. На Лориана.
—Наставления, — сказал он тем же бесстрастным тоном, — лучше оставить профессорам. У них это получается эффективнее.

Он не стал ждать ответа. Просто снова двинулся вперед, и Лориан, бормоча что-то невнятное, поспешил отпрыгнуть в сторону вместе со своей свитой, окончательно расчищая путь.

Принц прошел мимо. Буквально в сантиметре от моего плеча. Я почувствовала его запах — холодный, чистый, как снег на далеких горах, с едва уловимыми нотами металла и чего-то пряного, чужого.

Принц не посмотрел на меня. И мне это нравилось — не нужно было чувствовать себя жалкой или зависимой. Я стояла, уверенная в себе, наблюдая, как ледяная власть Каэлена расчищает путь без единого приказа.

Лориан бросил на меня взгляд, полный кипящей злобы. Но теперь я знала: никакой унижения я не испытываю. Его ярость — не мой груз.

Я глубоко вдохнула и пошла дальше.
· · · · · ✦ · · · · ·
Лекционный зал Крыла Тени был меньше Амфитеатра, но куда более пугающим. Здесь не говорили о великих династиях — здесь учили видеть то, что люди предпочитали скрывать. Вместо рядов скамей — отдельные столы, расставленные полукругом, так, чтобы каждый из нас находился под прицелом взгляда. И взгляд этот никогда не был случайным.

Профессор Лиресса стояла у доски, на которой не было ни единой записи. У неё была тёплая, почти материнская улыбка и глаза цвета лёгкого чая — спокойные, прозрачные. В ней не было ничего угрожающего. И именно поэтому она была самой опасной фигурой в этих стенах.

Она не преподавала психологию наблюдения.
Она была ею.

Она видела всё: сжатый кулак под столом, микродрожь века, слишком ровное дыхание. И знала, куда нажать, когда находила слабость.

Я заняла место у дальней стены, в тени высокой этажерки с пыльными фолиантами. Отсюда был виден и профессор, и почти все студенты. Я сложила руки на столе, приняв позу внимательной ученицы. Маска села идеально.

Мысли были далеко.

Каэлен вернулся вчера.

На лекции у Региса он был один.

Где Рид и Кай?

Его личные телохранители — ровесники, выросшие с ним почти с пелёнок. Рид — молчаливый, тяжёлый, с взглядом ястреба.лунный эльф. Кай — быстрый, лёгкий, с вечной усмешкой шейпфитер лис. Они всегда были рядом. Его тень. Его щит.

Всегда.

Но сегодня утром… их не было.

Он вошёл один. Сел один. Ушёл один.

Они в городе? Выполняют поручение?
Или он настолько уверен в своей безопасности здесь, что отпустил их?

Мысль обожгла.

Самоуверенность — это всегда слабость.

— …а потому ключевым аспектом предварительного наблюдения является не слежка, а слияние, — голос профессора Лирессы лился мягко, почти ласково. — Вы должны стать частью пейзажа. Шумом в таверне. Тенью на стене. Скучающим взглядом прохожего. Ваше присутствие не должно создавать диссонанса. Мисс Торн, не могли бы вы развить эту мысль?

Её голос прозвучал будто прямо у меня над ухом.

Я вздрогнула — едва заметно. Десятки взглядов мгновенно впились в меня. Лиресса смотрела с той самой тёплой, внимательной улыбкой.

Торн.
Элира Торн.
Дочь капитана пограничной стражи Эдгарда Торна, погибшего при задержании контрабандистов.
Мать — умерла от болезни.
Сирота ничего не значащая. Легенда с которой я пришла сюда.

Я медленно подняла глаза. Не слишком быстро — поспешность выдавала страх. Не слишком медленно — вызов был бы глупостью. Я просто посмотрела, слегка прищурившись, будто вспоминала материал.

— Слияние предполагает изучение и воспроизведение паттернов поведения среды, — мой голос прозвучал ровно, почти монотонно. — Не только внешнего вида, но и ритма: скорости движения, привычных маршрутов, времени появления и исчезновения. Диссонанс возникает там, где наблюдатель нарушает неписаные правила места. Например, студент, который всегда сидит на последнем ряду, внезапно занимает место в первом. Или уличный торговец, забывающий кричать о своём товаре.

Сухо. По учебнику. Почти дословно.

Я услышала скучный вздох. Чьё-то шипение:
— Зубрила.

Отлично.

Но Лиресса не отводила взгляда.

Её улыбка осталась прежней, но в глубине чайных глаз мелькнуло что-то другое. Не разочарование. Интерес. Узнавание.

— Достаточно точное определение, мисс Торн, — сказала она. — Однако вы упустили один нюанс. А как насчёт внутреннего состояния? Как добиться слияния, если внутри… бушует буря? Если каждый нерв кричит о диссонансе с той ролью, которую вы играете?

Вопрос повис в воздухе.

Он не был из учебника.
Он был лезвием.

Холодная испарина выступила у меня между лопаток. Я расслабила плечи, сделала едва заметный жест рукой — лёгкое недоумение.

— Тогда, профессор, — ответила я, — наблюдатель должен работать над своими внутренними паттернами до автоматизма. Пока внешнее поведение не станет рефлексом, глухим к… буре внутри. Или выбрать другую точку наблюдения — такую, где его внутреннее состояние станет частью пейзажа. Например, человек в ярости может слиться с толпой у пивной после драки.

Снова теория. Снова безопасные формулировки.

Но в последней фразе было слишком много правды.

Лиресса задержала взгляд на долю секунды дольше, чем требовалось. Потом мягко кивнула.

— Любопытный ход мысли. Спасибо, мисс Торн. Продолжим.

Я опустилась на стул.

В ушах гудело.

Она что-то заподозрила. Не могла не заподозрить. Она видела трещины. Но не стала их вскрывать.

Почему?

Потому что у неё нет доказательств?
Или потому что… она работает на Каэлена?
И её задача — не выявлять шпионов, а присматривать за потенциальным инструментом?

Мысли спутались, но одно стало ясно: оставаться в тени становится всё труднее. Каждый взгляд, каждое слово могут оказаться последними.

И тогда пришло озарение.

Острое. Ясное. Как клинок.

Если Рид и Кай не с ним.
Если он один в своих покоях в западном крыле.
Сегодня ночью.

Это шанс.

Единственный шанс, который может больше не повториться.

Решение родилось не в ненависти.
А в ледяной тишине отчаяния и расчёта.

Каждый день здесь — под взглядами Лирессы, под сладкой ложью Региса, под холодным присутствием его — это пытка. Медленное погружение в трясину, которая рано или поздно затянет меня полностью.

Я не доживу до завтрашней лекции.

Я не позволю этому ледяному принцу, этому совершенному побегу ядовитого древа, когда-нибудь снова произнести слово «Следующая». Даже в мыслях.

Я прослежу за ним сегодня.
Убедюсь, что он один.

А потом…

Потом Тень найдёт свою цель.

Я подняла глаза и посмотрела на доску, где профессор Лиресса что-то чертила. Но в моём взгляде больше не было рассеянности ученицы.

В нём была хладнокровная, отточенная решимость охотника, уже вставшего на тропу.