Разоблачительница [Russian Translation]

Моё субботнее утро началось с приёма Адвила, половины бутылки минеральной воды и кусочка белого хлеба. После этого меня вырвало.

У меня никогда раньше не было такого похмелья.

Пока Ханна направилась в Арт-хаус на предматчевую встречу с Мехри, которой я передала свой студенческий билет, чтобы моя любимая соседка по комнате не оставалась одна на трибунах, я пыталась взять себя в руки. Эллисон ожидает от ESPN качественного освещения этой игры, и, клянусь Богом, я сделаю это.

Даже если это убьёт меня.

Что, когда я иду по кампусу, я думаю, что возможно.

Я никогда не представляла, какое яркое солнце (даже сквозь солнечные очки Андре) или какими шумными могут быть тысячи людей. Я иду по бульвару, когда марширующий оркестр Гарленда начинает свою игру перед зданием студенческого союза. Я тут же решаю, что наша песня о борьбе - самая отвратительная гармония, которую когда-либо сочиняли.

Я ненавижу этот университет. Я ненавижу всех, кто тут есть. Я больше никогда не буду пить.

❖ ❖ ❖

Джоуи Олдридж ждёт меня у входа для прессы на дальней стороне стадиона. Он выглядит как идеализированный образ студента-журналиста: в белой рубашке-поло университета Гарленд, с аккуратно причёсанными волосами, с огромным фотоаппаратом в руках и с пропуском журналиста на шее.

Я подхожу к нему, прекрасно понимая, что выгляжу так, словно меня вытащили из общественного туалета, и сдвигаю солнечные очки на макушку.

— Привет, Джоуи.

Его улыбка гаснет, когда он видит меня.

— П...привет, Лорел! — Приветствует он. — Ты взяла с собой свой медиа-пропуск?

Я складываю все свои вещи в многоразовую сумку от Target. Теперь я жалею об этом, поскольку нашим соперником в этот день Стэнфорд, цвета которого также красные и белые. Моя прославленная сумка для покупок также не даёт никаких организационных преимуществ, а это означает, что мне требуется несколько долгих и неприятных минут, чтобы найти свой медиа-пропуск.

— Попался, — торжествующе ворчу я.

Я вешаю пропуск на шею. Шнурок цепляется за мой конский хвост. Я бормочу ругательство себе под нос.

— Ты...ты в порядке? — Спрашивает Джоуи, широко раскрыв глаза.

— В порядке, — огрызаюсь я. Потом вздыхаю и говорю. — Нет. У меня ужасное похмелье.

— О, то же самое, — с усмешкой говорит Джоуи. — Вчера вечером у нас была грандиозная вечеринка. Я выпил где-то восемь "Фор Локо". Не знаю, как я до сих пор жив.

Кажется космически несправедливым, что алкоголь может так по-разному воздействовать на двух людей. Но я рада ясности ума Джоуи, когда он проводит меня через линию безопасности и объясняет, какие заметки я должна делать во время игры и когда нам разрешат спуститься на поле и пообщаться с игроками и тренерским штабом.

Мы поднимаемся на лифте мимо вестибюля и роскошных апартаментов в длинную комнату с окнами, расположенную высоко над стадионом, — ложу для прессы. Я никогда раньше не была в ней. На большинстве домашних матчей я была где-то в студенческой секции с Ханной, так что всё, что я знала, это то, что мне нравилась ложа для прессы, потому что она отбрасывает приятную тень на поле во время очень жарких дневных игр. Джоуи сообщает мне, что здесь, высоко над "коммонерами", всё устроено немного по-другому.

В ложе для прессы не допускаются фаворитизм и аплодисменты (на что я не жалуюсь, учитывая мою пульсирующую головную боль с похмелья).

Нам с Джоуи приходится предъявить свои пропуска у входа, и только тогда мы оказываемся внутри.

Ложа для прессы почти двухэтажная, с окнами от пола до потолка, выходящими на стадион, и тремя рядами солидных столов, на которых можно разместить ноутбуки, планшеты и бумажные стаканчики с кофе. Каждый ряд в два раза шире и в два раза выше обычных сидячих мест на стадионе; можно пройти за рядами письменных столов, не закрывая обзор никому из сидящих в следующем ряду.

Вокруг нас сидят журналисты и телеведущие из Los Angeles Times, Bleacher Report, Sports Illustrated, CBS, NBC, ESPN, Fox Sports — всех крупных СМИ, занимающихся студенческим спортом. Это настоящий рай для общения с журналистами.

Я внезапно и непоколебимо чувствую себя неполноценной.

У всех в комнате есть план, по сравнению с которым мой выглядит так, словно я написала его карандашом с закрытыми глазами. Даже другие авторы "Дейли" — четверо старшекурсников и двое первокурсников, которые, как и Джоуи, с первых семестров в Гарленде пишут о спортивных событиях, — заставили меня почувствовать себя ребёнком, одетым в платье и просто маскирующегося под настоящего взрослого.

Когда мы с Джоуи шаркаем ко второму ряду и занимаем свои места рядом с другими журналистами "Дейли", я чувствую взгляды на своей спине.

Люди смотрят на меня.

— Я что, выгляжу так, будто у меня сильное похмелье? — Шепчу я, вытирая ладони о тёмно-зеленую блузку, которую надела вместо своего обычного игрового костюма (я считаю, что пропотевшая тренировочная майка не говорит о профессионализме).

Джоуи оглядывается через плечо и, должно быть, замечает, что за нами наблюдают несколько человек.

— Твоё имя было в статье о Воне, — говорит он. — Не волнуйся об этом. Возможно, они просто обиделись, что не опубликовали эту историю первыми.

Я не могу понять, то ли меня тошнит от похмелья, то ли потому, что я чувствую себя букашкой под микроскопом.

Я переключаю своё внимание на поле.

Мне требуется  поразительно мало времени, чтобы заметить Боди в море игроков в форме, которые потягиваются и разминаются.

Один только вид номера на его майке заставляет меня ещё ниже вжаться в сиденье.

Возможно, я была слишком пьяна прошлой ночью.

Мне очень стыдно об этом думать. В тот момент, когда я услышала, как Фогарти входит в Бейсбольный клуб, я понимала, что мне следует закончить. Я знала, и всё же, как только увидела Боди, стала искать причины. Я хотела поговорить с ним, хотя и знала, что это заведёт в очередной тупик и вызовет ещё большее возмущение.

Потому что я была пьяна. А у опьяневшей от вина Лорел нету ни малейшего намёка на самосохранение.

То, что он не поверил нашей статье, не должно иметь такого большого значения — как и большая часть футбольной команды, — и мне, конечно, не следовало тратить душевную энергию на то, чтобы думать о том, как убедить его в своей искренности, когда я уверена, что и полиция, и университет представят ещё более веские доказательства против Вона в конце их расследований.

Он просто расстроил меня.

— Пора уходить, — говорит Джоуи.

Они расчищают поле. Приближается время начала матча.

Я склоняюсь над своим блокнотом и заканчиваю помечать столбцы в таблице статистики. Поскольку у меня нету опыта в написании спортивных статей, я могу, по крайней мере, изобразить, что сегодня я предана организации. Я беру на заметку каждую игру. От меня не ускользнёт ни одна деталь.

По ложе для прессы прокатывается ропот замешательства.

Блядь. Я уже что-то пропустила.

— Что случилось? — Спрашиваю я, переводя взгляд с широко раскрытых глаз Джоуи на поле, где Фогарти и игрок из Стэнфорда стоят у пятидесятиярдовой линии для подбрасывания монеты.

Джоуи качает головой, не отрывая взгляда от поля.

— Фогарти не выйдет на поле, — бормочет он. — И Сент-Джеймс тоже.

Вместо этого Гордон выпустил Андре (моего дорогого мальчика) и квотербека второго звена, Коупленда — узкоплечего второкурсника, которого я видела играющим только тогда, когда Боди был травмирован или полностью измотан. Парень быстр на подъём, но его пас далеко не такой острый, как у Боди.

Гордон отстранил его от игры, потому что его оценки падают.

Сейчас нам нужно было сосредоточиться на том, что происходит на поле.

Стэнфорд выигрывает жеребьёвку. Мы переходим в наступление.

В первой игре Андре отдаёт неплохой пас с дистанции в двенадцать ярдов, и мне приходится напомнить себе, что аплодисменты в ложе прессы запрещены. Во время второй игры Коупленд отстранён. А затем, на третьей партии, Стэнфорд делает пик-аут с передачи Коупленда, и я могу видеть траекторию игры, разворачивающуюся передо мной, как в фильме, краткое содержание сюжета которого я уже читала в Википедии.

Стэнфорд уничтожит нас.