Разоблачительница [Russian Translation]

Что бы Боди ни ожидал от меня услышать, это определенно было не это.

Честно говоря, я тоже не ожидала своей вспышки гнева. Это похоже на то, как если бы в меня внезапно вселился дух вспыльчивой, пьющей виски семейной матроны из теленовеллы - кажется, нету никакого другого логического объяснения тому, как я внезапно набралась смелости сказать футболисту первого дивизиона, чтобы он, цитирую, подавился членом.

Боди смотрит на меня, не веря своим ушам.

Затем он краснеет от линии роста волос до воротника рубашки, и я пытаюсь собраться с духом перед любым словесным адским огнём, который он может обрушить на меня.

Но в ответ звучит только. — Что, прости?

В его голосе слышится лёгкая дрожь.

У меня возникает внезапное и совершенно неуместное желание рассмеяться.

Боди на пятнадцать сантиметров выше меня, на двести килограмм тяжелее, пользуется всеобщим обожанием и одет костюм, который чудесно подчёркивает его бицепсы. У меня двое друзей и я одета так, словно моим следующим занятием будет промежуточный семинар по нырянию в мусорные контейнеры.

Я ни за что на самом деле не задела бы его чувств.

Кроме того. Я полна решимости не извиняться, несмотря на то, что из-за этой конфронтации я чуть не расплакалась, потому что не собираюсь позволять Боди Сент-Джеймсу обвинять меня в том, что я написала про Вона только для того, чтобы люди узнали моё имя.

Я вздёргиваю подбородок и, встретив его пристальный взгляд, не вздрагиваю и не сгибаюсь пополам.

— Я сказала, подавись членом.

Боди фыркает и закатывает глаза, немного чересчур театрально.

— Да, — ворчит он, — я услышал тебя с первого раза.

— Всё в этой статье было проверено на достоверность, — поясняю я, подчёркивая профессионализм Эллисон. — Мы напечатали её, потому что знаем, что это правда. Если у тебя есть сомнения, ты можешь написать главному редактору, но я не...

— Да ладно тебе, — огрызается он. — Это чушь собачья.

Из моего горла вырывается низкий рык.

Неужели он действительно такой тупой, что увидел в теории Фогарти что-то стоящее? Неужели он действительно думает, что журналисты "Дейли" каким-то образом сочинили обширную серию жалоб из первых рук и конкретных деталей, чтобы обвинить Трумэна Вона в многочисленных случаях неправомерного поведения?

Я открываю рот, чтобы выдвинуть контраргумент, но тут улавливаю обрывок чьего-то разговора позади нас о гонорее и вспоминаю, что мы сидим посреди лекционного зала.

— Я не собираюсь сейчас тратить на это время, — говорю я Боди.

Он игнорирует это и наклоняется над своим столом, так что его глаза оказываются на одном уровне с моими.

— Вон невиновен, — настаивает он. — Эта статья...

— Ты вообще читал её? — Спрашиваю я.

— Да, я читал, — отрезает он с таким негодованием, что можно подумать, будто я обвинила его в неграмотности.

— Хорошо. Тогда ты понимаешь, что есть свидетельства из первых рук от...

— Люди могут лгать!

Нотка отчаяния в его голосе заставляет меня заколебаться.

Было бы так просто притвориться, что Боди просто белый парень-неандерталец, у которого голова слишком глубоко засунута в задницу, чтобы видеть мир таким, какой он есть. Но он смотрит на своего тренера снизу вверх. Он даже сказал мне во время нашего интервью, что считает его своим отцом.

Боди верит, что Вон хороший лидер и человек.

 Конечно, он предпочитает поверить ему, несмотря на нашу статью.

Альтернатива слишком ужасающая.

— Слушай, — говорю я, протягивая руку ровно настолько, чтобы кончиками пальцев коснуться мягкого рукава его тёмно-синего пиджака на предплечье. Его взгляд падает на мою руку. У меня ёкает сердце.

— Мы написали её, потому что были вынуждены, ясно? А не потому, что хотели.

Никому из нас не достаёт удовольствия узнать, что человек, которого любят так много людей, совершил такие ужасные поступки.

Боди внимательно смотрит мне в лицо.

И затем, совершенно неожиданно, в его глазах появляется беспокойство.

— Это Нотр-Дам подговорил тебя на это? — Спрашивает он, понизив голос. — Если они шантажируют вас, ребята, чтобы попытаться выбить нас из плей-офф или что-то в этом роде, ты можешь сказать мне, Лорел. Я могу помочь.

Боди ищет противника. Кого-то, кто злорадно хихикает, планируя гибель их команды, и у кого есть явный мотив солгать о Воне. Ему нужно, чтобы я сказала ему о существовании этого человека.

Но мой отец не вырастил лгунью.

— Никто не заставлял нас писать это, — говорю я. — И я знаю, потому что это была я. Я была той, кто настаивала на этом.

Боди выдёргивает свою руку из-под моей досягаемости, краска спадает с его лица.

Он поворачивается к зрительному залу, и на его челюсти снова играют желваки, а руки, лежавшие на коленях, сжимаются в кулаки. Его грудь поднимается и опускается быстрыми, резкими толчками. Мне кажется, что он моргает слишком часто, но затем Ник приглушает свет, чтобы включить видеозапись из Центра по контролю и профилактике заболеваний, и становится слишком темно, чтобы я могла быть уверена.

— Боди, — шепчу я, пытаясь привлечь его внимание до начала видео. — Я должна была поступить правильно.

Он даже не вздрагивает.

Как будто он меня не слышит.

Как будто я невидимка.

Меня задевает, что он предложил свою доброту, а затем так резко выдернул меня из пределов досягаемости. Это жест безразличия? Это больно. Но если Боди может отбросить рациональное мышление, чтобы избежать эмоционального разрушения, то и я смогу.

Я тоже могу выбрать гнев.

Он больше не смотрит на меня до конца лекции.

Я скрещиваю руки на груди и отвечаю ему тем же.

К сожалению, моей ярости нету предела. По мере того как идёт занятие, я начинаю чувствовать себя во многом так же, как после вечеринки Поллока в Артхаусе на первом курсе, когда я проснулась в своей комнате в общежитии, вся покрытая краской blacklight, и провела три часа подряд, держась за унитаз в общей ванной комнате, чувствуя, что выблёвываю галлон виски.

Это было самое ужасное похмелье в моей жизни. Целых три дня меня лихорадило и я была слаба.

Этот выброс адреналина очень похож на то похмелье.

К тому времени, когда Ник наконец щёлкает по слайду с рекомендациями, сигнализируя об окончании лекции, я опустошена.

Мои записи не слишком впечатляющие. Я записала только имя, дату и тему лекции. Бросив быстрый взгляд на стол Боди, я понимаю, что он даже до этого не дошёл. На его тетради лишь небольшая коллекция примитивных рисунков кривобоких подсолнухов, разбросанных по нижней части чистой страницы.

Боди тяжело вздыхает и проводит рукой по глазам.

Я закрываю блокнот и убираю свой вращающийся стол подальше.

Но Ник ещё не закончил с нами.

— Ладно, ребята, у нас осталось около пяти минут, так что я хочу поговорить о последнем проекте.

По всей аудитории студенты останавливаются, а затем продолжают собирать свои вещи, но медленнее (как будто это каким-то образом делает их менее грубыми).

— Как я уже упоминал, когда мы обсуждали программу, экзамен будет состоять из пятнадцатистраничной исследовательской работы и тридцатиминутной презентации в классе. Я знаю, что у некоторых из вас есть друзья в группе, с которыми вы хотели бы поработать, поскольку этим проектом вы будете заниматься в группах по четыре человека...

Я уже понимаю, что сейчас будет.

Не делай этого, Ник. Не сегодня.

— Итак, я собираюсь пойти дальше и познакомить вас, ребята, с людьми, сидящими рядом с вами. Наши милые аспираны пройдут по рядам и запишут ваши имена, просто чтобы мы могли убедиться, что все на месте!

Это похоже на шутку.

Это должно быть шуткой.

Боди, сидевший рядом со мной, поспешно засовывает блокнот в рюкзак и ставит свой вращающийся стол обратно между нашими сиденьями.

Он недостаточно быстр.

— Привет, Боди, верно?

Это парень, сидевший через два места справа от меня. Маленький, с идеально взъерошенными чёрными волосами, он выглядит так, словно только что вернулся с прослушивания для участия в следующем неизбежном розыгрыше One Direction. Он наклоняется вперёд, чтобы видеть девушку между нами, которая настойчиво печатает очень длинное сообщение, и я рада, что не вижу его.

— Ты...эм... — Бойз-бэнд парень изображает, как он бросает футбольный мяч.

Боди улыбается ему. Это выглядит так искренне, что я почти верю в это.

— Это я, — подтверждает он.

Боди ещё раз пытается повернуться и встать со своего места.

Паренёк идёт дальше, не обращая внимания на его дискомфорт.

— Я Райан! Приятно познакомиться, братан. Я действительно твой большой поклонник. Это моя подруга, — он смотрит на девушку между нами, которая отправляет сообщение в виде монолога, а затем кладёт свой телефон лицевой стороной вниз на стол.

— Привет! Привет, извините, — выпаливает она взволнованно. — Оливия.

Она тянется, чтобы пожать мне руку.

— Лорел, — бормочу я, представляясь.

У Оливии выразительные брови, она одета в богемное платье с длинными рукавами (такое обычно надевают на Коачеллу, если на улице прохладно) и коричневые полусапожки. Я могу сказать, что она всё ещё разгорячена спором, который вёлся у неё по телефону, но она хорошо это скрывает.

— Приятно познакомиться, Лорел, — говорит она, затем тянется  через меня, чтобы пожать руку Боди. — Извини, я не смотрю футбол. Кто ты?

Я едва сдерживаю фырканье. Правда, с трудом.

— Квотербек, — не моргнув глазом, отвечает Боди.

Он сидит на самом краешке стула.

— Может, нам стоит добавить друг друга на Facebook? — Вмешивается Райан. — Чтобы мы могли поддерживать связь и договориться, когда встретиться по поводу проекта?

Боди поджимает губы, как будто пытается придумать хорошую отговорку, которая не подорвала бы энтузиазм Райана.

— Да, — наконец выдавливает он из себя. — Конечно.

И вот мы обмениваемся именами. Я знаю, что это всего лишь формальность. Боди неизбежно подойдёт к Нику и потребует, чтобы его перевели в другую группу, без меня, а какой-нибудь случайный ученик, пропустивший сегодняшнюю лекцию, занял бы его место.

Но Райан этого не знает.

Он продолжает задавать Боди вопросы об их предстоящей игре в Вашингтонском университете. Восстановилась ли лодыжка Куинтона? Думают ли они, что он сможет играть? Как выглядит линия обороны без Грина и Макнила?

Я открываю Facebook, чтобы проверить свои уведомления.

Райан Лансанган. 5 общих друзей.

Оливия Новак. 2 общих друга.

Когда люди наконец начинают выходить из лекционного зала, Оливия тыкает Райана локтем в бок, давая ему понять, чтобы он заткнулся и позволил Боди уйти.

Райан смущённо улыбается и желает ему удачи в игре.

Боди, который, кажется, никак не может сбежать от меня, одаривает Райана и Оливию последней улыбкой, прежде чем встать, перекинуть рюкзак через плечо и выйти в проход. В то время как поток студентов направляется к дверям, Боди идёт к сцене в передней части аудитории, где собрались Ник и аспиранты.

Так и знала.

Гнев расцветает в моей груди, и я чувствую долгожданное облегчение от той пустоты, которую чувствовала.

Райан будет раздавлен, узнав, что Боди попросил перевести его в другую группу.

Я стискиваю зубы, закидываю рюкзак на плечи и поднимаюсь со своего места как раз в тот момент, когда Андре останавливается в конце ряда, скрестив руки на груди и озабоченно сдвинув брови.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, быстро оглядев меня.

На нём свитер, который я терпеть не могу, — большой, громоздкий, с волнистыми полосами ярких цветов, таких как бирюзовый, пурпурный и оранжевый, — и светлые джинсы с манжетами. Он выглядит как настоящий принц из Бель-Эйра.

Я могу поджарить его. У меня столько разочарования, что мне нужно выплеснуть его наружу, и я, вероятно, получу от этого какое-то болезненное облегчение.

Но Андре этого не заслуживает.

— Мы можем просто уйти отсюда? — Вместо этого бормочу я.

Андре кивает и следует за мной по пятам, когда я плетусь к дверям.

— Не хочешь заглянуть в "Пепито" и рассказать мне, что произошло? — Спрашивает он.

Я соглашаюсь, потому что не хочу, чтобы Андре слишком волновался, но правда заключается в том, что у меня нету аппетита (для меня это в новинку).

Учитывая внимание средств массовой информации к нашей статье, кажется неизбежным, что кто-то, обладающий чуть большими полномочиями, расследует наши заявления и подтвердит их. Возможно, студенты Гарленда никогда не восприняли бы "Дейли" всерьёз, но "Los-Angeles times" определённо способны позаботиться о том, чтобы Вон столкнулся лицом к лицу с последствиями своих действий.

Боди ясно дал понять, что, что бы я ни говорила в защиту своей журналистской честности, мы с ним стоим по разные стороны пропасти, и я не уверена, что кто-то из нас сможет преодолеть её.

Одна половина меня беспокоится о том, что случится с ним, когда его сторона рассыплется у него под ногами.

Другой половине не терпится увидеть, как он упадёт.