Поэзия общежития

Эти два текста были найдены в общежитие на Океанском проспекте. «Бесконечная еботня» (надеюсь цензура пропустит, иначе размещение текста здесь станет бессмысленным) была найдена мной в выдвижном шкафчике шкафа-купе вместе со свидетельством о рождении какой-то девушки, которое не имеет отношения к тексту и, видимо, кочует от жителя к жителю этой комнаты. Когда заселялся, узнал, что до меня в этой комнате жил «коледжанин». В этом общежитие так принято: и преподавательские семьи, и «коледжане», и студенты живут под одной крыше.

«Когда один...» написано моим однокурсником, жившим в другой комнате. Зная, что я собираю подобные тексты, он решил отдать мне своё сочинение, попросив не раскрывать его имени. Когда я попросил перепечатать или, хотя бы, переписать на чистовую, то он отказался, сказав, что «уже выложился и не хочет возвращаться к этому тексту», поэтому в тексте отсутствуют имена и присутствуют черновые недочёты. Таким недочётом было отсутствие записей героя, которые он «нёс, боясь расплескать». Я попросил докончить сочинение. Тут мой автор пошёл на уступки и отдал «Записи», причём, написав их аккуратней, и с указаниями, как их разместить в тексте. Мне они показались какими-то путанно-пространными, но я согласился. Кстати сказать, это уже второй автор, который приводит своего героя к каким-то выводам и действиям, преодолевая рефлексию. Касательно эпиграфа, то перечитывая «Преступление и наказание», я внезапно обнаружил, что Раскольников – студент (!), чему в первый раз не предал значения. И то, что он говорит наедине Соне, вполне соответствует передаваемому в этих текстах.

Именно озлился (это слово хорошее!)

...А знаешь ли, Соня,

что низкие потолки и тесные комнаты

душу и ум теснят!

...И всё такие у меня были сны,

странные, разные сны,

нечего говорить какие!

Ф.М. Достоевский

«Преступление и наказание»

(Часть пятая, глава IV)

«Бесконечная еботня»

(Неполное соответствие автобиографии)

"...Если бы меня спросили, какой мой любимы цвет, я бы ответил - "синий". Почему? - Потому что это не мой любимый цвет. И вообще, какая кому, нахер, разница у кого какой любимый цвет? Из всего, что можно было бы спросить, у меня, блядь, спрашивают, какой у меня любимы цвет! Зачем мне иметь любимый цвет?! Если это как-то подчеркнёт мою индивидуальность, то возможно, игнорируя нахер весь спектр, всего СЕМЬ индивидуальностей. А если кто-то тоже скажет, что его цвет - "синий"? Встанет вопрос о том, кто из нас индивидуальность. Окажется, что я люблю яйца "всмятку", а он "вкрутую". Мы оба индивидуальности друг для друга. А если третий, который тоже "всмятку"! Опять угроза для моей индивидуальности! И всегда появляется "долбаный N-ый", а я ищу ещё фишку в себе. Потом я понимаю, что это - бесконечная еботня за индивидуальность, которая мне и не нужна, и вообще"...

А потом я просыпаюсь. Думаю о чём-то, но не помню о чём, как-то всё соскакивает, но есть ощущение, что это важно... Некогда - дела уже зовут. Город. Кругом "индивидуальности". Иногда от скуки я всматриваюсь в них. Скучно по-прежнему, разве только развлекли немного. Вот и зелёный. Иду вместе с "индивидульностями" по пешеходу, а другие "индивидуальности", сидя в машине, ждут свой зелёный. Не знаю, как, но я делаю заключение, что у большинства "индивидуальностей" (впрочем, для меня тоже) любимым цветом оказывается - "зелёный", а не как они там говорили... На автобусной остановке, конечно, градация немного иная - тут каждый "выбирает" для себя любимое число. У кого это "17", у кого "15"... а для меня "29", потому что он быстрее до Кампуса (да, это Владивосток). Главное, что каждый осознано делает свой выбор. И мы едем все с глубоким чувством торжества собственной "индивидуальности" на лице - уныние, скука... сон.

...Вчера мне сказали, что поезд уехал, самолёт улетел. Я тоже, как и вы не понимаю, к чему и зачем, мне это сообщают. "Ну, да... уехал/улетел..." Потом мне присылают какой-то пост, сообщение... Ощущение, словно "поезд уехал, самолёт улетел"... Ложусь на постель. Встаю. Снова ложусь. -- Маюсь. Поел. Снова лёг. Чайник закипает уже шестой раз, а мне всё кажется, что я "не хочу или хочу чай"... -- "Успеть бы одеться, пока не передумал куда-то пойти!.."

Город. Но в этот раз уже без "любимых" цветов и чисел. Так, просто. Идти некуда, да и идти "куда-то" не хочется. Иду "куда глаза глядят" (по заученным дорожкам). Вокруг простые, смешные, скучные люди. И я не особо весёлый или какой-то... Смотрю на "бескрайнее" море. -- Тошнит. Люди, люди... вот ещё люди. Поют (орут) что-то под гитару... "Почему так пусто вокруг?.."

Напился. Засыпая, думаю о своей индивидуальности..."Бесконечная еботня!" -- А потом я просыпаюсь. Думаю о чём-то, но не помню о чём, как-то всё соскакивает, но есть ощущение, что это важно...

«Когда один...»

История началась с её отъезда по работе. Связь держали по телефону. Тут-то и образовалась проблема. Мы были еще мало знакомы с чертами друг друга, хотя наши отношения были довольно близки. Друг для друга мы еще были чем-то призрачным, фантазией, которая иногда выдавала что-нибудь неприятное, но в целом ведшая себя прилично. Действительность не могла пересилить образ, а только лишь преломить, исказить его, и то не существенно. По этой причине я и почувствовал ту существенную разницу, что была при общении с ней с глазу на глаз и по телефону. При разговоре по телефону я чувствовал «подставу», что говорю не с ней, а только с призраком. Мне это становилось тяжело, потому старался говорить с ней реже или в таком настроении, когда было бы всё равно с кем: с ней или её призраком. Конечно, я отдавал себе отчет о другом конце «провода» - это действительно она - моя приземленность сопротивлялась этому. К тому же и она иногда говорила: «Как будто я тебя выдумала и говорю сама с собой по телефону...» И не мудрено, что в один момент я решил попробовать поверить в это - в свою фантазию. И что же? - представление того, что телефон в действительности не звонил, а только мне так казалось; что, находясь среди людей, я говорю сам с собой, не отдавая себе отчета - стало моим развлечением. И по началу это меня действительно забавляло, и я даже с ней шутил об этом. Она, хоть и смеялась, но всё-таки ей это не нравилось, и она просила прекратить «свои дурацкие эксперименты». Я же отвечал (разговор был телефонный), что «это хитрая уловка моего подсознания: «Не нравится - значит настоящая!» – «Ха! - Не верю!..» - и доводил до того, что ей уже совсем это не нравилось, отчего она меняла тему либо вовсе прекращала разговор.

Что до меня, то я до того увлекался, что уже и после разговора продолжал развивать эту мысль о шизофрении. Постепенно я стал мало рассказывать о том, что происходило со мной в её отсутствие, подразумевая (в начале опять же в шутку), что она и без того все это знает, являясь плодом моего воображения. Она же ничего не могла мне рассказать, что было бы интересно или не связано с тем, что я знал о ней и до отъезда. Поэтому и её рассказы я почти не слушал, порешив, что это и так знаю, потому что придумал сам же для развлечения, пока сама она не приедет. Не сказать, что я не чувствовал за собой вины или помешательства: в вопросе заигрался я или нет, всегда побеждало, что «нет... да и абсурд - поверить в это!» Однако уже предчувствовал, что готов задаться и другим вопросом: «А почему бы вдруг оно так и есть? - Давно не видел, заскучал... тем более говорит, что некогда, а сама звонит и говорит часами, ничего нового не рассказывая, повторяя, хоть и с вариациями, одно и то же?..» Чувствуя, что готов согласится - я, испугавшись, встряхивал головой и возвращался к делам.

Наверное, такому моему развлечению способствовало одиночеству и затворничество в своей комнате общежития. Сосед бывал редко: поздно или пропадал днями. Говорить с ним было не о чем, потому что ему было не до разговоров: наушники, ноутбук... Поэтому у нас сложились такие отношения, чтобы только не выказывать свою физическую сущность друг другу, т.е. не мешать. Как-то обоюдно мы пришли к неким правилам поведения в комнате. Первый пункт был такой: когда один из нас спит днем - тишина в комнате, отчего просто хотелось её покинуть. Второй - вступать в разговор по крайней надобности: дело, просьба или что-то тому подобное. И, наконец, третий – «добрососедство», не переходящее на личности. Таким образом, мы существовали в комнате так, чтобы как можно меньше это афишировать, игнорируя друг друга и отчасти себя. Когда же соседа или меня не было, то начинали жить полно, словно выдыхая, желая успеть хоть чего-то действительно от себя и для себя, пока его (меня) нет.

Что касается затворничества, то «интенсификация» образования, как это сейчас называют, проводившаяся в университете, свела необходимость моей жизни всего к трём действиям: съездить на пары - вернуться с пар – сделать пары. Сложилось чисто прикладное отношение к городу, людям и собственной жизни. Был автобус, как средство перевозки с А до В, и пассажиры, которые были необходимым и стабильным атрибутом дискомфорта при этом процессе; были одни и те же пейзажи маршрута, причем без разницы во времени суток, от сезона - я знал, где моя остановка, и это главное. А потом одна и та же дорога до общежития, потому что нужно делать пары, но еще важнее готовить пищу, потому что на покупную нет денег, а сосет желудок уже после первой пары, хоть и позавтракал. И вот, обессиленный, без какого-либо стремления к чему-то больше, чем не умереть от голода и не не успеть по учебе - я приходил к себе, где ожидать радушного приема не приходилось, разве только поднятие глаз соседа. Эта рутина убивала всякую перспективу в том, чтобы выйти из комнаты без жизненно важной на то необходимости. И даже, когда она приходила, то мы проводили время в комнате, если не было соседа, либо шли бродить одними и теми же маршрутами вокруг общежития... Как же город тогда меня задушил своим ритмическим однообразием! И помню, как меня сильно бесило, что никто не чувствует моего одиночества, никто вдруг меня не посещает, пока я не намекну... В принципе, я и сам не хотел ни к кому идти. Так что, это казалось чем-то взаимным... хоть и бесило.

Так что, почва была (и хорошая!) для того, чтобы в один момент я перестал верить в окружающую меня действительность, стараясь её изменить своим восприятием. Тогда же я перестал писать, т.к. вечно не хватало времени. И так моя жизнь превратилась в кашу.

Сначала это прорывалось во снах, где я начинал жить иной жизнью.

Она приехала, и мы встретились с ней в парке неподалеку. Правда, была осень: деревья почти голые и зябко. Во Владивостоке деревья как-то вдруг лишаются своей листвы, что для меня до сих пор непривычно. Она была в каком-то понуром настроении, чем-то озадаченная. Во сне я перемещался неожиданно для себя в разные места по пути к парку, так что и не помню, как пришел к нему и зачем. Увидев её, узнал, но возникло подозрение: «Откуда здесь, если говорила, что «всего-то неделя осталась!» Я насторожился. Она сидела на скамейке, но, не смотря на погоду, даже не озябла, хоть и была в лёгком пальто. Всё только обозначало осень, но не было её по ощущениям и нашему поведению. Я подошел к ней и спросил, когда она приехала. Прозвучала какая-то немыслимая причина, которой я отчего-то почти сразу поверил. Значит, и не в этом было дело, решил я позже. Волновало меня во сне другое - кончилась ли в действительности разлука и не будет ли её вновь. Но я не успел спросить... - и мы уже ехали на автобусе ко мне в общежитие. Вез нас сосед, о чем-то увлеченно разговаривая по гарнитуре. Я пытливо глядел на него, старясь понять, что же с ним не так, словно он всегда был водителем автобуса. Она глядела в окно, по которому катались капли от легкой мороси. По какой-то причине я не мог к ней подойти, ощущая перед ней вину, недавно нанесенную ей, причем самого факта я не мог припомнить - было лишь ощущение. Сидел я не на самых задних рядах. Автобус был пуст и кроме нас троих никого не было. Иногда раздавались шипение дверей и скрип тормозов, слышался разговор соседа-водителя. Потом он вдруг прервался, резко остановил автобус и налетел на меня за то, что я обидел девушку своей чушью, из-за которой она плачет и не может меня простить. Ругался он на меня, но я понять не мог кого же ругают, словно он к кому-то другому обращался. Затем он спросил с меня за проезд. Я дал ему мелочь. «Вот, так бы сразу!» - и он спокойно ушёл, забыв о том, в чем меня распекал. Всё это время я старался понять, что же всё-таки происходит не так. В один момент я до того загрустил об этом, что провалился в третий сон. Уже во всю шла ругань между мной и ней. Она со слезами, в истерике кричала что-то о том, что «ей надоели мои дурацкие фантазии» и что «вот она - она настоящая!..» Одна часть меня стояла в глубоком ступоре, признавая правду и стыдясь, но другая часть хотела, и делала это, подыскивая поводы и причины, раздразнить её и в конце, признав вымышленной, - убить... Тут она неожиданно успокоилась и - призналась! что это так. Что она – вымышленная! У меня всё ушло из-под ног. Даже та часть меня, что отстаивала её выдуманность, опешила от своей победы, поняв, что шутки оказались вовсе не безобидными. Мне стало тяжело и тошно; я ослаб - и вокруг никого... пустота и какое-то чувство поглощения, всасывания...

Я проснулся. Живот у меня втянулся, и хотелось очень есть. Сосед спал, раскрыв рот. Пришлось некоторое время «для приличия» отлежаться, между делом обдумывая сон. Конечно, я обрадовался, что это был только сон. Но он оставил во мне осадок, преследовавший меня весь день, терзая сомнениями, весьма бессмысленными, оттого и притягательными.

И с момента, когда у меня весьма легко и как само разумеющееся мелькнуло: «Да выдумал ты её!» - началась эта странная история во всей своей полноте.

Я перестал отвечать на звонки и сообщения, уже не знал, верит ли в них или нет. «Когда увижу её - тогда поверю!» Таким образом, я несколько сбился с датами её приезда, к тому же весьма отдавшись учебе, чтобы отвлечься. Когда она звонила по нескольку раз, то я, не вытерпев, пару раз порывался все же взять трубку и сказать: «Убеди меня, что ты звонишь мне, а не я!» - и когда представлял это, то заканчивалось все представление тем, что я садился на пол, выронив трубку и повторял эту фразу, отчаянно рыдая. Такая игра воображения тяготила меня своей яркостью, что складывалось ощущение того, что я уже пережил это когда-то, но забыл. Видно, что-то сама поняв, она перестала звонить, дожидаясь встречи с глазу на глаз, как и я. Для меня это было облегчением: нет этих сомнений по поводу действительности, а с другой стороны, возможно даже я привык, но мне не хватало этих звонков, так что решил, что, хоть все было обманом, но создавало ощущение хоть какой-нибудь связи с миром.

Воображение все больше омрачалось и держалось одного маршрута: доказать, что я болен. Я стал склонен к погружению в воспоминания и дневниковые записи школьных лет. В них я легко находил себя одиноким и покинутым, хотя и был всегда окружен добрыми и заботливыми ко мне людьми. Проносились и мелькали образы девушек, в которых я влюблялся только потому, что они выказывали ко мне участие, сами не предавая тому того значения, что придавал ему я. Разум подсказал, что именно их вечная "мелькательность" и недоступность по причине моей робости, каких-то их отношений с другими мальчиками, малое с ними знакомство и их красота - это и создало во мне склонность к мечтательству о той самой. И чем дальше это продолжалось, тем серьезней оказались последствия после совершеннолетия: «Уже большой, а все один, когда другие - и давно!» Так и вышло, что я начал компенсировать свою неполноценную жизнь воображением, оставив всякие попытки в действительности. Затем была грамотная подтасовка фактов и видения моей психикой, которая застремилась сохранить благополучие индивида, так что - раз! - и у меня чуть ли не идеальная девушка. Теория была абсурдна, но именно абсурдность и близость к моей биографии достаточно убедили меня. Я стал чем-то вроде бесконечности, но замкнутой внутри, и не дающей результата – нулём.

После было решено вернуться к «дневникотерапии», как я её называю. Но у меня долго ничего не шло. Попытки описать происходившее за день проваливались, потому что за день ничего особенного не происходило: ходил, говорил, думал... - Было скучно и бессмысленно. Даже хотел передумать: уже отбросил тетрадь и ручку... лёг, чувствуя пустоту и желание плакать навзрыд, но было только какое-то беспокойство внутри, суета, переливание и поток каких-то образов и мыслей... - И вдруг я подскочил. Меня кто-то вёл, а я что-то нёс, боясь расплескать по пути к тетради...

05.11

«... Тогда меня кто-то взял за глазницы и потащил через себя вниз. Это было ужасное чувство – чувство беспомощности. Кто он? – я даже этого не мог понять и разобрать! – А он всё больше оттягивал к низу...

Не сказать, что я проснулся. Просто мне стало немного легче. Но его рука всё ещё чувствовалась на моём лбу, а его холодные пальцы – на глазницах. Голова гудела. Но я не думаю, что это была чисто физическая боль - физического как раз-таки и не было, было только ощущение того – наверное, это что-то больше, что-то из душевного. Мой дух вспух и его уже нужно было удалить как аппендикс, иначе я рисковал умереть от его разрыва, отравившись ядом. И именно пальцы в глазницах говорили об этом особенно ясно...

Но мне легче... Да, - значительно. Правда, этот опыт – опыт духовного набухания, этого неизбежного взрыва... Нет – не хочу!..

Вот лучше о цветах. Я в них, правда, не разбираюсь, но мне приходилось их садить. Цветы, говорят, благоухают. Это да, но не обязательно, чтобы их запах нравился всем, тем более тем, кто в этом не разбирается. Однако мне первыми пришли в голову именно они – цветы – когда я решил, что мне станет легче, но, ведь легче от этого мне не стало!.. Что толку думать о хорошем, когда тебе плохо! Я всего лишь постарался запутать всё, чтобы попасть в привычные обстоятельства мышления и жизни. И да – я привык страдать, именно пухнуть духом, почти до взрыва и разлития яда, всегда на грани, у черты... Но разлития яда я боюсь больше, чем той боли, что испытываю от опухоли... от пальцев в глазницах».

К этому времени уже прошла та неделя, о которой она мне говорила. Даже, по-моему, еще и два дня, когда она ожидала от меня звонка. Когда того не последовало, она не на шутку обеспокоилась и решила сама узнать, что со мной случилось. Ей конечно, не были известны причины моего молчания, а начни я объяснять, она бы не поверила, решив, что я скрываю что-то менее фантастичное.

... Звонок раздался неожиданно, слегка напугав меня. Мне, конечно, звонили и другие люди: одногруппники, родные... но это было редко и весьма предсказуемо. Да и чувствовалось, что звонят не они. Так как, от нее давно не было звонков (всего три-четыре дня) и немного сообразив, что она должна бы скоро приехать, я взял трубку. Она стояла на проходной, чтобы я встретил её, и мы бы пошли прогуляться. Однако я решил, что лучше будет в комнате, тем более и сосед отсутствовал. Вышел я к ней немного неубранным: всклоченным, с щетиной, черными мешками под впалыми глазами от легкого и постоянно мне присущего голода (иногда я даже не готовил со злобы, чтобы показать голоду, что я не его раб). Она смотрела на меня тяжелым и чуть нетерпеливым взглядом. Конечно, моё поведение было ей странно, но найдя меня таким, она окончательно убедилась, что что-то не так. Я же был рад увидеть её, весьма облегчившись от всего того, что набрал за эту неделю. Внутри меня что-то как будто звенело от напряжения... Но её выпытывающий и страдающий взгляд давил на меня, и невольно я, как слабоумный, задавался вопросом: «Что-то случилось?» - как забыв тут же обо всем, что сам начал, и даже расстраиваясь, как ребенок, от того, что не знаю в чём проблема.

Зашли мы как-то неуверенно, перебиваясь общими словами о делах и прошедшем за время разлуки. Я автоматически начал ставить чайник, чтобы налить чаю. Эта привычка появилась у меня давно, как только я заходил в неразрешимую ситуацию или пребывая в рассеянности - включу, вскипит - и пусть, забыв налить чай. Так было бы и в этот раз, если бы она не напомнила. Я спохватился и налил ей чай.

- А ты?

- Да... Не знаю. Вроде не хочу, - мне стало лень доставать кружку, сахар, заварку... но вдруг во мне взыграл протест, - А нет, хочу! - и я налил кипяток в кружку. Потом, заварив чай, я отставил кружку – и забыл о ней.

- Так чем ты был занят, пока меня не было? - спросила она, подбираясь к цели визита.

- Учеба... Пока с пар, на пары... Поесть приготовить... Пары сделать... Вообще, мало чего было, - и я не знал, что еще сказать.

- Почему трубку не брал и не звонил? - уже конкретнее спросила она.

- А!.. Ну-э... - тут я замялся: не мог же я сказать теперь ей, - как хотел, когда её не было при мне, - что сомневался в её действительности, - Да как-то... вот...

Она пытливо смотрела на меня, ожидая чего-то более складного и объясняющего.

Я решил начать с далека, так как врать не хотелось, да и не умею. Напомнил про мою шутку про то, что её нет, а «всё это, так, - воображение мое!» Она подтвердила, сказав, что «это была идиотская шутка!» А затем я, уже не так весело и гладко начал переходить к проблеме.

- Ну вот и дошутился! Увлекся немного и даже верить немного начал... Еще ты рассказываешь одно и то же - я и придумал, что это все я выдумываю... Не знаю, что и где ты - поэтому одно и тоже...

- И что? - немного не понимая, к чему это я, спросила она.

- Да-и!.. сон приснился. Там ты приехала какая-то понурая, а потом и сказала, что: «Да! - выдумал!» - я тогда и помешался весь... Ну это все ерунда, прошло уже...

- Нет, погоди! Ты не брал трубку, потому что думал, что глюки ловишь?

- Ну-у... типа того...

- Пф-ф!, - её охватывала злоба, -Ты совсем?!

- Без тебя знаю, - знаю!.. Ну, бывает, и что уже?.. Скучно было, ну вот и... Ладно!..

- Что ладно?!

- Было и было! Какая теперь разница? Ты ведь передо мной сидишь? - Попробуй теперь не поверь!

- Говорила я тебе не шути так! - обеспокоенно начала она, не поверив мне.

- Да-а хватит! Ну, бывает! - хотя я сам понимал в каком абсурде сознаюсь.

- Но не до того, чтобы трубку не брать! Я-то думала у тебя проблемы какие-нибудь или дела серьезные... А ты тут, - в шизофреника играешь! Сказал бы хоть в чем проблема!

- Ага! Так бы ты мне и поверила... Да и не хотел тебя тревожить...

- Кого тревожить? я же не звонила! - съязвила она, раздраженная и утомленная моей глупостью.

- Прекрати! Не смешно! - вспомнив сон и испугавшись, прикрикнул я.

Мы оба замолчали. Она отпила свой чай, а я, не зная, чем занять себя, поставил чайник ещё раз.

- Так, у тебя же вон чай стоит!

- Ай! - махнул я на всё рукой.

Чайник вскипел быстро.

- Может, пойдем прогуляемся? - вдруг спросила она, - А-то ты чего-то засиделся тут...

- Можно... Только куда? - произнес я вяло, уже не желая ничего.

И мы стали перебирать захоженные, как мне казалось, места, к которым я находил отговорки: далеко, скучно, были или ещё не были, поэтому теперь не стоит... В общем, стало ясно, что никуда я не хотел идти и общаться тоже ни с кем не хотел. Её это начинало раздражать и обижать.

- Ну и сиди тут!.. А потом ему кажется, что все вокруг не настоящие! - и она до того недоумевала на меня, что от злости на это у нее проступили слезы.

- Мне просто так показалось!.. Зачем слезы лить!? – раздражаясь, произнес я.

- Показалось!.. Опять ты... - и она не смогла продолжить, из-за обиды, кольнувшей её.

- Хмф!.. Всё, прекращай это, - постарался я сменить тон на спокойный, потому что дальше ничего нельзя было ожидать хорошего: я разозлюсь в конце концов, а она будет смотреть с заплывшими красными глазами на меня, да так пытливо, словно и слов моих не надо, чтобы ей было больно... А это недоумение! – «Зачем я это ляпнул!»

Совсем немного успокоившись и утерев слезы, она засобиралась домой.

- Давай хоть провожу.

- Не надо!

- Да ладно, давай!

- Сказала же, - не надо!

- Ну хорошо... Завтра будешь?

- Не знаю... Там съездить по делам нужно. Пока не было в городе, скопились... - Посмотрим! – как выдохнув, резко оборвала она, уже обуваясь.

- Ну хорошо, хорошо.

- Если буду звонить, трубку возьмешь? – улыбаясь, жалобно спросила она.

- Да, - улыбнулся я, размякнув, - Конечно... Теперь-то... почему и нет?

- Ухф-ф... - выдохнула она тяжело и поглядела на меня с жалостью и любовью - Дурак ты!

- Да-а... э - знаю... йэх – потянулся я, скрывая удовольствие, и что-то растущее внутри, от такого завершения вечера.

Я проводил её до проходной, пообещав еще раз, что буду брать трубку. Когда вернулся к себе в комнату, то в ней мне показалось ужасно затхло и пусто. Я лег на кровать, как делал обычно, когда метался между желанием отдохнуть и пройтись. Так, со злобы, бунтуя против «неотложных» дел: «Я отдыхаю!» Но в этот раз я не мог так пролежать. В голову лезла вся эта нелепость с шизофренией, толпясь обломками воспоминаний о последней неделе и последних двух часах. Дошло до того, что захотелось все это скинуть с себя даже физически - и я взбрыкнулся, лежа на кровати. Затем встал, преодолевая себя, не слушая того, что толпилось в голове и голос «разума», о том, что тогда ничего не успею и т.п. - я начал одеваться. Только надел штаны и тут же сел на стул. «Какой же дебил! Как я мог, - ну как?! - мог подумать, что это я придумал звонки!» - и стыд вперемешку с радостью сжигал меня, - «Твою ж!.. Вот, дожился!.. Нет! - встал я резко со стула, оправляя штаны и футболку, - К черту весь этот рационализм!.. Надо! Надо!»

И быстро обувшись, словно боясь, что встречу кого-нибудь или застопорюсь, выбежал на улицу.

Было свежо и просторно. Дорожки, хоть и пугали, но манили идти по ним. Всюду гул машин, визг и шипение тормозов, ходят какие-то прохожие. И я иду! И хотелось идти так, так чтобы до момента, пока ноги не откажут, чтобы далеко - в пространство! Куда-нибудь вон отсюда! Но я понимал, что дальше, чем «здесь» мне не уйти. Это начинало тяготить. Поняв это, я почувствовал прилив энергии от возмущения: «Но и здесь есть где ходить!.. Главное - ходить! ходить и ходить!.. Что мне с этих плоских и скучных лиц, этих вонючих машин? – Они – не я, и мне незачем быть как они, идти за ними... Я хожу рядом с ними, и это моё право! – ходить... Боже - как же я устал сидеть!..»

- И теперь я – иду!.. – вырвалось у меня вслух.

***

17.11

«...Вчера боль поутихла, и я даже чётче смог разглядеть всё кругом, прогуливаясь по городу. Мне даже не думалось, что кругом витает какая-то радость. В один момент я решил, что она зависит не от моего расположения к миру и видения его в тот или иной момент – неповторимый, как ни банально, момент настроения – а живёт сама, своей независимой жизнью. Маленький божок, который кому-то виден, кому – нет... Но есть и в этом всё, что ему нужно, чтобы быть собой. Интересно, испытывает ли Радость саму себя или же только дарит нам это чувство? – В любом случае, в отличие от нас, она является – это первое, а, во-вторых, - сама собой... Но мне было не до неё. Я не люблю эгоистов.»

«...Напоследок я решил оставить ещё одну мысль. Но её кто-то у меня украл, хотя она просто лежала никому не нужная, как выброшенная. Может даже, я её когда-то выбросил... Но интересно другое – я не помню её: где взял, а значит – тоже украл! Не получается ли, что я ворую сам у себя? а, следовательно, искать пропажу стоит у самого себя... - «Нет, - сперва подумал я, удивляясь абсурдности этой мысли – и тут же воскликнул – «Да!» - найдя эту мысль в кармане нескольких строк выше.

Как бы было не абсурдно, но так и есть, а значит стоит следить за тем, как бы не украсть у самого себя. Если кому-то не нравится это, то не я виноват, что они украли у себя жизнь, а ищут пропажу у меня!

Об этом, я думаю, - всё!»