Тень за сеткой

В комнате общежития душно, хотя без одного из нас воздуха должно быть больше. Пялюсь на соседнюю кровать, лежа на левом боку, постоянно тру глаза, но, несмотря на глубокую ночь, сон никак не идет. Покрывало сбито так же, как его и оставил Юстас, на кровати валяются его вещи. За неделю жизни без соседа я ничего не трогал, только наблюдал. Кирпичные стены давят, окно продувает, и на всю комнату беспокойно и зловеще завывает ветер. Меня все время бросает в пот.

Скидываю одеяло, сбиваю его ногами в ком и переворачиваюсь на спину, заставляя себя отлипнуть от вещей капитана. Кожей чувствую его присутствие, хотя кроме меня в комнате точно никого нет. Мне слышится шуршание — наверное, это дует от окна, но неожиданно хлопает дверца шкафа, и я вздрагиваю. Подрываюсь на кровати, как умалишенный, и пялюсь на захлопнувшуюся дверцу — сквозняк не такой сильный, чтобы сделать это. Жар страха опаляет меня от шеи до голеней, я несколько раз слабо шлепаю себя по щекам, чтобы очухаться, сбить морок, но даже дышать тяжело. Испарина выступает не только на лбу, кудри намокли и на затылке, а майка, в которой я спал, мокрая от пота. Привыкшими к темноте глазами я вглядываюсь вглубь комнаты, но там никого нет. Только шкаф, так напугавший меня резким хлопком, но вряд ли он прячет в себе кого-то.

Щелкаю кнопкой настольной лампы, в свете которой обычно читаю, и спускаю ноги с кровати. Тусклое свечение еле добирается до дальнего угла, но видно все равно лучше. Икры словно сводит судорогой, когда я встаю, поэтому придерживаюсь за письменный стол, потом, через пару шагов, цепляюсь за спинку кровати Юстаса и так, перебежками, добираюсь до шкафа. В углу никого, но меня пробивает необъяснимая дрожь, когда я берусь за ручки и дергаю на себя дверь. Кроме наших с Юстасом вещей — формы, спортивных костюмов, темно-зеленых пиджаков и свободной одежды больше ничего не висит. Страх медленно ослабляет тиски, освобождает меня, и я слабо, но глубоко вздыхаю, наполняя легкие воздухом — оказывается, все это время я почти не дышал, и теперь от недостатка кислорода начинает кружиться голова.

В свете лампы даже ветер уже не кажется таким зловещим, тени не играют на стенах, я списываю все на богатое травмированное воображение, но на всяких случай шарюсь среди вещей. Ни намека на что-то необъяснимое — просто одежда, старые кроссовки на дне шкафа, нижнее белье и носки в ящиках. Боюсь спрашивать себя о том, что вообще я хотел найти, но мне показалось, что в углу я увидел тень — расплывчатую, словно искаженную помехами.

— Черт, — шепчу сам себе под нос.

Уже неделю я плохо сплю — я жаворонок, рано ложусь и рано просыпаюсь, а вот Юстас — сова, и в режимах мы не сходились. За два года жизни в общежитии вместе с ним я привык к его шагам, бормотанию, ерзанью в поскрипывающей под ним кровати перед сном, к постоянным хлопаньем двери в ванную, и теперь мне не хватало этих звуков, чтобы нормально провалиться в сон. Тишина комнаты давит и сейчас, и я всерьез начинаю задумываться о том, чтобы попросить в медицинском кабинете легкое безрецептурное снотворное. Чтобы хоть ночь провести без кошмаров, чтобы хоть ночь не вздрагивать от богатого, но безжалостного воображения.

Пробую снова лечь и уснуть на этот раз при свете, но все равно ворочаюсь с бока на бок и никак не могу провалиться даже в дремоту. В голове кручу сегодняшнюю тренировку, и от воспоминаний нос начинает ныть. Понимая, что меня нагнала очередная бессонная ночь, я сажусь и гляжу на часы — почти три. Достаю из шкафа сложенный чистый спортивный костюм, светло-серый с зелеными полосами, натягиваю его прямо на влажную майку и на босые ноги обуваю кроссовки. Задник чуть трет, но осознаю это запоздало, когда уже двигаюсь по коридору в другое крыло общежития.

По зданию ночью гулять нельзя, поэтому я крадусь, осмотрительно заглядываю в каждый поворот, боясь встретить там кого-то из комендантов. Если поймают — без выговора не обойтись. В академии строгий режим, серьезные правила, здесь дают хороший жизненный старт, а мы обязаны подчиняться. В искусственном холодном свете коридора страх не душит меня так сильно, несмотря на реальную угрозу быть пойманным. Мои шаги тихи, еле слышны, и я стараюсь идти перебежками. До соседнего крыла нужно миновать несколько лестничных пролетов — я живу на пятом этаже, а переход между зданиями — на втором. Быстро спускаюсь, понимая, что на лестнице негде укрыться, потом пересекаю холл, где стоят автоматы с полезными шоколадными батончиками — закинь несколько крон, и угощение упадет прямо в руки. Они красиво подсвечиваются диодными лампами изнутри, я засматриваюсь на злаковый батончик с бананом и даже хлопаю себя по карманам штанов — авось монетки завалялись? Но ничего нет, и я, обескураженно вздохнув, перебегаю на лестницу соседнего крыла.

Сандре живет на четвертом этаже, преодолеваю четыре пролета и стучусь в комнату с номером 45А. Из-за тонкой стенки слышатся странные звуки, и, наконец, приятель открывает дверь, но не выглядит заспанным. Скорее, таким, будто тоже только что зашел.

— Ты чего здесь? — удивляется он, чуть нахмурив светлые брови.

— Я не могу уснуть, — говорю виновато сиплым от долгого молчания голосом. Чуть откашливаюсь. — Ты же один живешь, можно я?..

Он пропускает меня внутрь без слов, просто отходит от двери и приглашает широким жестом. Юркаю внутрь, скидываю кроссовки на коврике и босыми ногами утопаю в мягком ворсистом ковре. У Сандре уютно — светлые оштукатуренные стены в теплом бежевом оттенке кажутся желтоватыми, одна кровать плотно прижимается к стенке, а вторая пустует — его сосед отчислился после декабрьских экзаменов, но больше никого не подселили. На весенний семестр редко добирают учеников. Эта комната чуть больше, чем наша — тут два шкафа, два письменных стола и две тумбочки, и все это так удобно стоит, что невольно хочу изменить все и в нашей комнате. Пока я мнусь, не зная, куда присесть, Сандре достает из шкафа комплект чистого постельного и застилает вторую кровать. У меня все валится из рук, и я смотрю на него с благодарностью, Сандре — сердце нашей команды, широкое и горячее, бьющееся добротой за всех нас.

— Здесь будет поспокойнее, — улыбается он, а потом кивает на висящий над кроватью ловец снов. — Сосед забыл, когда съезжал. Говорят, ловит кошмары.

Кончиками пальцев касаюсь мягких перьев и крепких белых нитей, оплетающих окружность. Ловец снов причудливый, невольно засматриваюсь на украшающие его безделушки, но Сандре кидает в меня подушку и мне приходится отвлечься. Горит верхний свет, окно здесь не продувает, и страх отступает окончательно — то ли друг его прогоняет, то ли я беру себя в руки. Расслабляюсь, чувствую, как кровь снова приливает к щекам, а пальцы перестает колоть изморозью, они постепенно теплеют. Сандре помогает заправить теплое новенькое одеяло в пододеяльник, подходит слишком близко, и на мгновение мне кажется, что я слышу тонкий аромат цветочных духов. Женских.

Принюхиваюсь, морщу нос, но Сандре уже отходит. В «Норне» учатся только юноши, чьи родители способны оплатить обучение или кто покрывает его стоимость стипендией, поэтому даже остаточного шлейфа цветочных духов на Сандре быть не должно. Он плюхается на свою кровать, стягивает футболку и лезет под покрывало. Следую его примеру — мой серый спортивный костюм безвольной мягкой кучей оседает прямо на ковре у кровати, я забираюсь под сатиновый прохладный пододеяльник и касаюсь головой подушки. Глаза закрываются сразу, и у меня уже нет сил думать о духах — я предвкушаю полноценный долгий сон, такой, который еще долго не отпустит меня из своего приятного морока.

Сандре просыпается первым от громкого звона будильника — он такой беспощадный, резко выдергивает из уютного, на удивление спокойного сна. Когда я разлепляю веки и потираю глаза, Сандре уже стоит в натянутой, но еще расстегнутой белой рубашке и чистит зубы. Не успеваю спросить, почему он делает это не в ванной — наверное, это привычка — измерять шагами комнату во время чистки зубов или разговоров по телефону. Его волосы собраны в низкий хвост, лицо бледное. Гляжу в темноту утра, пока восходы занимаются только часам к десяти, и нет никакой разницы, ночь за окном или вот-вот забрезжит рассвет. Одинаково темно. Я вяло сажусь, чувствуя, как ломит шею и плечи, как хочется вернуться в кровать под теплое одеяло и не выбираться оттуда еще несколько часов. Но до занятий остается не так много времени, поэтому я подцепляю с пола спортивный костюм, натягиваю его кое-как и натянуто улыбаюсь Сандре.

— Увидимся на тренировке.

— Пока, — бормочет он невнятно из-за пасты и щетки во рту. Сандре будто говорит на автомате, еще толком не успев проснуться.

К себе идти уже не так страшно — коменданты больше не рыскают в ночи, ловя нарушителей порядка, поэтому я спокойно добираюсь в свое крыло и поднимаюсь на пятый этаж. Толкаю хлипкую деревянную дверь и сразу щелкаю выключателем, боясь, что меня встретит тень, не дававшая спать так долго. Но никого нет, желтоватый свет заливает все пространство комнаты и первым делом я иду в ванную. Долго стою под струями тропического душа, пока он поливает меня с самой макушки, иногда делаю его чуть холоднее, чтобы проснуться и окончательно согнать с себя усталость. Ароматный яблочный гель для душа пахнет на всю кабинку, пена от шампуня стекает по лицу, вода уже скапливается в поддоне и почти скрывает ступни. Наконец, выкручиваю кран и заворачиваюсь в уютное махровое полотенце. Впервые за эту неделю чувствую себя комфортно в комнате и даже приоткрываю окно, больше не боясь завываний ветра и впуская в затхлое помещение прохладу. Зимний морозец сразу кусает за влажные плечи, но я только морщусь и долго вдыхаю свежий воздух, словно расправляя легкие.

Достаю из шкафа форму — черные брюки, белая рубашка и темно-зеленый пиджак с вышитым золотым гербом «Норне». Свежая рубашка приятно ложится на плечи, а сверху тяжестью оседает пиджак. Брюки мне чуть длинноваты, но не настолько, чтобы я тратил время на их подшивку. Из-за небольшого роста некоторые вещи мне длинны, но я уже к этому привык и даже не обращаю внимания. Тем более темные туфли на двухсантиметровой подошве скрадывают этот недостаток. Мельком гляжусь в зеркало перед выходом и радуюсь тому, что под глазами больше нет кругов, которые с оттеняющими их темными кудрями смотрелись еще страшнее. Слабо улыбаюсь отражению, желая себе хорошего дня, беру сумку с учебниками по древнескандинавской литературе и выбегаю в коридор, понимая, что на первую лекцию уже безбожно опоздал.

Но все равно не тороплюсь. Общежитие и академию совмещает переход, и даже не нужно выходить на улицу, чтобы попасть в лекционные залы. Закинув сумку на плечо, я бреду по кирпичному переходу с высокими овальными сводами окон, иногда выглядывая на улицу, где белоснежным покровом устлано футбольное поле и теннисный корт. Поскорее хочется теплую весну — апрель, например. С частым солнце все тревоги отступают, и тоска становится меньше с каждым днем. Покрепче сжимаю лямку на плече и отрываю взгляд от зимнего пейзажа, из перехода ныряю в само здание академии. Лекция уже началась, поэтому вокруг особенно тихо.

Древнескандинавская литература проходит на первом этаже, поэтому я спускаюсь в холл, где стоит небольшой круглый фонтан со статуей Урд в центре. На дне валяется много маленьких крон: студенты бросают монетки перед экзаменами, задабривая норну судьбы и прося повлиять на исход теста или проекта. Я тоже бросаю монетки, тоже прошу о многом — не только об экзаменах. Кажется, Урд правда слышит нас, потому что обычно сбывается все. Шарю по карманам в поисках хоть одной кроны, но с грустью понимаю, что все осталось в комнате. Виновато улыбаюсь статуе, а она невидяще смотрит на меня каменными глазами, но точно не осуждает.

«Норне» — кирпичная коробка без извивающихся змеей коридоров, ее прямые ходы и ответвления просты для понимания, но их столько, что они обозначаются буквами. В каждом крыле сидит свой факультет. «А» — для правоведов; «В» — для политологов, «С» — для филологов и «D» — для искусствоведов. Крылья занимают несколько коридоров на всех трех этажах академии, и студенты разных направлений редко пересекаются друг с другом во время учебы — разве что в библиотеке, в столовой или в просторном холле, где можно скоротать время между занятиями и не возвращаться в общежитие. Я сворачиваю в коридор, перед которым стоит кованый указатель с табличкой «С» и ищу взглядом кабинет. Пространство для занятий по древнескандинавской литературе не похоже на амфитеатр или просторный лекционный зал, скорее, это обычный класс с деревянными двухместными партами и стульями, но зато по его периметру на стенах висят гравюры с изображением героев мифологии — и асов, и ванов. Я особенно засматриваюсь на мрачный портрет Видара — бога мщения и безмолвия, — от его взгляда мурашки бегут по спине.

Осторожно приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь. Обычно преподаватель так увлечен материалом, что даже не обращает внимания не опоздавших, но сегодня замолкает и смотрит на меня. Все остальные — тоже. Я неловко замираю у двери, но не успеваю и рта раскрыть, как лектор добродушно улыбается.

— Вильгельм, тебя искали, — его голос звучит мягко. — Это касается Юстаса. Детектив ждет тебя в малой библиотеке. Иди сразу туда.

Хорошее настроение исчезает, как остаточный дым после выстрела из порохового пистолета. Надо было вернуться и кинуть крону Урд — должно быть, норна обиделась на меня, что я пришел без дани.

— Спасибо, — киваю и выскакиваю из аудитории, пытаясь отдышаться. Я не готов опять говорить с детективами и переживать ад допросов, которые не заканчивались в первые двое суток. Тогда, мне кажется, я вообще не спал, и не хочу повторения этого круга. Ноги напоминают деревянные колотушки, я еле переставляю их, но все равно вынужден идти, пока дыхание от страха из-за предстоящего разговора становится мелким и рваным. Интересно, когда-нибудь я смогу снова дышать полной грудью, не боясь оглянуться?

Урд – одна из норн в скандинавской мифологии, отвечает за прошлое и судьбу.