Тень за сеткой

В раздевалке сыро и пахнет старой спортивной формой. Бьерн открывает окно, чтобы проветрить, и слабые порывы тут же обласкивают голую кожу рук, вызывая мурашки. Я ежусь от холода и натягиваю на плечи олимпийку, желая укрыться от промозглости января. Шкафчик рядом со мной пустует, жалостливо поскрипывает дверцей, словно кто-то невидимый открывает и закрывает ее. Меня это раздражает, я нервно вскакиваю и захлопываю ее.

— Остынь, — просит Бьерн, потирая бритую макушку и кладя руку мне на плечо. Между всеми нами будто висит ниточка траура: мы молчим, хотя обычно в раздевалке не смолкает гвалт. Я снова сажусь на скамейку и утыкаюсь лицом в ладони, понимая, что и правда зря вскипел — просто пустующий шкафчик остро напоминает о потере, о которой нет известий больше недели. Потираю влажные ресница пальцами, чуть надавливая на глазные яблоки, в надежде унять подступающую к горлу неконтролируемую истерику.

— Соревнования скоро, — многозначительно говорит Мадлен. — Даже без Юстаса нам нельзя просрать.

Мне не до соревнований, поэтому я смотрю на Мадлена вскользь, словно мимо него. Юстас пропал почти неделю назад, и мы не знаем до сих пор, что с ним — никто ничего не говорит, никто не афиширует это событие. Я разве что встречался с его матерью несколько дней назад, и она, убитая горем статная дама в черном пальто, наверняка не согревающем норвежской зимой, сказала, что наймет детектива, раз полиция справиться не может. Надеюсь, она не заметила мою бледность из-за пелены слез, но в любом случае, обошлось без лишних вопросов и объяснений — уже никому не нужных.

В раздевалке, кроме меня, никого больше будто и не заботит исчезновение Юстаса. Бьерн лениво потягивается и вдыхает свежий воздух и приоткрытого окна, Мадлен листает видео в социальных сетях, Фьер расслабленно лежит на скамейке, а добрый Са́ндре, всегда улыбчивый Сандре — садится рядом со мной.

— Он найдется, — успокаивает он, гладя меня по плечу. — Вильгельм, вот увидишь. Ты же знаешь его характер. Он мог просто сорваться и уехать, этому дураку...

— ... правила не писаны, — я невесело усмехаюсь, приваливаясь спиной к шкафчику. Юстас и правда был таким — сумасбродным и решительным, готовым нарушить все запреты и условности. Но он никогда раньше не бросал команду посреди чемпионата. — А если не вернется?

— Куда денется, — Сандре улыбается, и на его щеках появляются ямочки. — Вилли, расслабься. Давай просто отвлечемся на тренировке. Знаю, вы с ним всегда вместе, но...

— Я постараюсь, — говорю на выдохе и поворачиваю голову к двери раздевалки в тот момент, когда она с легким щелчком открывается.

На пороге стоит Эдвард Эдегар, наш тренер, а за ним — мальчишка с просмотров, униженный и оскорбленный Сатре. Свожу брови к переносице, немного хмурюсь. Окно распахивается сильнее от сквозняка, и вот улица дышит на нас холодом и снегом. Бьерн второпях захлопывает раму, покрепче прижимает ее, но не успевает повернуть ручку. Мы все смотрим на тренера, но он быстро перестает быть интересен, и вот уже с любопытством я разглядываю Сатре. Он прячется за спину наставника, ему явно некомфортно, он ведет плечами и точно хочет стать меньше, а то и вовсе раствориться под нашими пытливыми взглядами, как металл в едкой кислоте.

— Знакомьтесь, — бросает Эдегар, — это Эрлен Сатре. Пока поиграет вместо Юстаса.

Я коброй подаюсь вперед, чувствуя адское напряжение в теле, а сердце в грудной клетке ухает так, будто вот-вот пробьет ребра. Я не готов к замене Юстаса на поле, не готов к его замене в команде, но Сатре стоит прямо, скромно улыбается пухлыми губами, в бледных длинных пальцах сжимает сумку. Интересно, ему уже выдали новую белую форму с красной фамилией на спине, или она только шьется?

­— Привет, — бросает он очень скромно, явно не надеясь на радушный прием. Он подходит к шкафчику Юстаса, пытается открыть дверцу, но я не сдерживаюсь и поднимаюсь.

— Займи другой, — требую, указывая на свободный у окна. Здесь большая раздевалка, и я не знаю, почему он решил выбрать именно этот. Наверное, из-за близости к нам, но пока Эрлен нам явно не близок — он чужак, и даже приветливый Сандре не сверкает белозубой улыбкой.

Эрлен повинуется безропотно, отходит к окну и ставит сумку на край деревянной скамейки. В раздевалке и без него было напряженно, а теперь тяжесть, нависшую над нами, можно потрогать, как грозовую тучу. Светлые стены давят. Раздевалка просторная, с множеством вешалок, с душем и туалетом, с тянущимися вдоль стен лавочками, но нам все равно тесно и нечем дышать.

Тренировка через пять минут, о чем говорит Мадлен, взглянув на наручные часы и сняв их, чтобы оставить в кабинке. За опоздания мы отжимаемся, поэтому опаздывать не любит никто. Мы оставляем Эрлена одного и выходим, меня окружает команда, но я все равно чувствую себя одиноким, не находя рядом капитанского плеча.

— Ты сам не свой, — мягко замечает Сандре, когда мы переступаем порог зала. Бьерн отходит к скакалкам, Мадлен тянется и разминает шею, Фьер достает из тренерской мячи, а у нас есть передышка, чтобы все обсудить.

— Пройдет, — отмахиваюсь. Моя форма красная на фоне их белых маек — у либеро она всегда отличается. От свистка тренера вздрагиваю и даже не замечаю, что в зале мы уже всемером — Эрлен успевает переодеться и теперь стоит с нами в одном ряду. Задачи на тренировку простые — разминка, упражнения, игра. Спортивный зал — огромная коробка больше двадцати метров в длину — залит светом. За окнами снежно и солнечно, и нам даже не нужны искусственные лампы. Под ногами скользит качественное бежевое покрытие, переходящее в оранжевое в зоне игры. Я тянусь, разминаю плечи и корпус, поворачиваюсь в разные стороны и еле успеваю словить скакалку из рук Бьерна. Резиновая змея больно шлепает по плечу, и я со свистом втягиваю воздух сквозь зубы и показываю Бьерну средний палец. Он только кривозубо скалится и трет бритую голову.

Стягиваются запасные — рядками рассаживаются на лавочках, лениво потягиваются, но ни к чему не стремятся — им не платят стипендию, потому что они почти не играют. Я своей покрываю стоимость обучения на филологическом факультете, и еще остается на скромные карманные расходы. Но мне помогают родители, как и Мадлену, а вот для Сандре и Бьерна стипендия — это спасение. Они родом из небольшого норвежского городка где-то у фьордов, и их родители не смогли бы покрыть обучение в Академии «Но́рне» — одного из самых престижных мужских учебных заведений в Драммене. Здесь изучают искусство и гуманитарные науки, после нее почти всегда получают предложение о работе еще на выпускных курсах, многие работают на выставках, некоторые открывают свои галереи или служат театрам. Думаю о том, что Юстас уже не сможет повторить успеха выпускников — его нет больше недели, и с каждыми сутками у местной полиции тает надежда его найти. Сначала они приезжали каждый день, опрашивая всех, кто с ним общался, после — реже, и в последние три дня ни одной мигалки поутру не было слышно.

— Вильгельм, — кричит Эдегар, и только его голос заставляет меня очнуться от тревожных мыслей. От них сердце колотится быстро, будто я долго прыгал на скакалке и начал задыхаться, но на самом деле не сделал и пары прыжков.

— Я работаю, — отвожу взгляд, вздрагиваю, а тренер неумолимо приближается. Он дергает меня за красную майку, встряхивает сильно, что меня аж ведет, а потом выпускает и дергает за скакалку, напоминая о важности разминки.

— Соберись, — его мягкий голос контрастирует с тем, что он делает. — У нас скоро квалификационный этап, мы средне сыграли в предварительном. Что с вами происходит со всеми?

Тренер пытается быть с нами добрым. Он обстоятельный, уравновешенный, почти никогда не кричит — его слышно, даже когда Эдегар говорит тихо и вкрадчиво. Он и сейчас в таком тоне ведет со мной беседу, мне стыдно, и я прячу глаза.

— Вильгельм, — он мягко и подбадривающе сжимает мое плечо. — Думаю, три минуты на скакалке помогут тебе выбросить чушь из головы.

Слышу писк секундомера и начинаю бездумно прыгать. Подошвы кроссовок ударяются о виниловое покрытие почти бесшумно, и остальных я тоже не слышу. Изредка только раздаются удары мяча об пол или о стену. Не замечаю, как пролетают три минуты, хотя дыхание сбивается. Тренер уходит за дополнительными мячами, а мне перед лицом щелкает пальцами Мадлен. Его острая улыбка и лисий разрез глаз создают вокруг него шлейф утонченности и легкой надменности.

— Tu vas bien (фр. ты в порядке?)? — мягко спрашивает он. Когда Мадлен говорит на французском, его голос напоминает мурлыканье. Я улыбаюсь краем губ, киваю и хлопаю его по плечу. Мы с ним почти не работаем в связке, несмотря на то, что команда — целостное звено, крепко сжатый кулак или переплетенные друг с другом канаты. Я — либеро, и я играю в защите, а Мадлен — характерный связующий, с которым лучше не шутить. Он дает настолько же хорошие пасы, насколько отвратителен его характер.

Мы разминаемся и выходим на поле. Все отрабатывают подачу, я — прием. Ненавижу подачи Берна, он лупит по мячу так, словно хочет убить игроков противника. Первую еще умудряюсь отразить — мяч летит в правый дальний угол площадки, бьет по предплечьям, и я чуть ли не падаю. А вот вторая настолько сильная и точная, что мяч пролетает между моих рук и попадает в лицо. Кажется, что я слышу хруст носа, а кровь, скользя по губам и подбородку, падает на красную майку, впитываясь в ткань и сливаясь с ней.

Что-то кричит Мадлен, Сандре бросается ко мне и приподнимает голову за подбородок.

— Думаю, просто ушиб, — вздыхает он, бросая укоризненный взгляд на Бьерна. — Иди умойся.

Я отшвыриваю мяч, который до сих пор зачем-то стискиваю в руках, зло гляжу на Бьерна,  цежу сквозь зубы злое «придурок» и иду в раздевалку. Мельком слышу, как шипит на Бьерна Мадлен, пока тот виновато улыбается и трет макушку. Тренер неохотно распускает нас, веля переодеваться, а вечером собраться на вторую тренировку.

Бьерн не закрыл окно, и теперь в раздевалке холодно. Кажется, даже серые шкафчики замерзли, а на подоконнике залег тонкий слой снега. За стеклом бушует метель, я представляю, каково сейчас на улице, и с дрожью плотно закрываю раму, до упора выкручивая ручку. Прижимаю холодные ладони к батарее, пока лицо стягивает засыхающей кровью. Светло-серые стены раздевалки давят, как будто хотят расплющить, меня ведет, и плюхаюсь на лавочку, пока кружится голова. Кто-то садится рядом, но я не могу различить ничьих очертаний. Кажется, это Сандре, судя по крепкому плечу и легкому запаху лавандового геля для душа, который чудом чувствуется после тренировки. Но нет, в ушах звенит голос Бьерна.

— Прости, кудряшка, реально не хотел, — он тормошит меня за плечо. — Эй, алло, не отключайся!

Кто-то шлепает по щекам. Вот это — точно Сандре, Бьерн так бережно бы не стал. Приоткрываю глаза и вижу расплывчатую фигуру со светлой шевелюрой до плеч. Он машет передо мной рукой.

— Да удар-то не сильный был! — будто издалека оправдывается Бьерн, а потом я неожиданно чувствую, как холодная вода потекла по лицу, заливая уши. С трудом проморгавшись, я вижу, как надо мной стоит Мадлен и выливает остатки воды из пластиковой бутылки мне на лицо. Он очаровательно скалится и что-то лепечет по-французски, но разобрать не могу. Окончательно прихожу в чувство, и даже тошнота отступает. Меня укладывают на лавку. Оглядываю мельком раздевалку — Фьера уже нет, он, наверное, переоделся и сбежал. Он всегда держится особняком от нас, редко заводит разговор и вступает в контакт, кроме как на поле. Эрлен сидит в углу раздевалки, куда я его и отправил перед тренировкой, и бесшумно натягивает свежие носки. Бьерн помогает мне сесть и какой-то тряпкой вытирает лицо. Запоздало я осознаю, что это моя футболка, поэтому зло вырываю ее и шлепаю сокомандника по шее.

— Придурок чертов, — выплевываю сердито и, с трудом садясь, откидываюсь затылком на стенку и блаженно закрываю глаза. Нос ноет, но на ощупь кажется целым. Вода почти смыла кровь, а волосы теперь неприятно липнут к щекам и ушам.

На Бьерна я не сержусь — он как булыжник. У него много мозгов, которые он скрывает, до черта силы, он хорош в игре, но плох в эмоциях. Сейчас он беспокойно сидит рядом, почти виляет хвостом и прячет глаза, как пристыженный щенок, которого отругал хозяин. Первая волна злости сходит, и я понимаю, что он правда не нарочно, поэтому кратко улыбаюсь ему, тем самым сообщая, что все в порядке. Бьерн чуть поджимает губы, треплет меня по волосам и отходит к шкафчику, на ходу стягивая майку.

Футболка безнадежно испорчена, форма заляпана кровью, поэтому я растерянно комкаю в руках ткань и не знаю, что надеть. До общежития недалеко, можно было бы добежать в куртке на голое тело, но на улице зима, метель бушует за окном, и мне даже выходить наружу не хочется.

Мадлен выбрасывает пустую бутылку в урну, что стоит в углу, и подходит к шкафчику, который располагается недалеко от Эрлена. У меня нет сил на ссоры, а вот Мадлен, кажется, настроен решительно. Он театрально вздыхает, подсаживает ближе к Сатре и одним изящным движением зачесывает русые волосы назад.

— Mon soleil, — тянет он, хитро посмотрев на него, — où est le cadavre?

Эрлен морщится, кривит пухлые губы и смотрит непонимающе. Я хмыкаю, не скрывая оскал.

— Он спрашивает, куда ты дел труп, — внутри совсем не весело, но улыбка — почти истеричная — прорывается наружу. Я готов захохотать от испуга и недоумения на лице новенького, но мысль о смерти Юстаса бьет под дых, позволяя вырваться только нервному смешку.

— Какой труп? — бормочет Эрлен, теребя лямку рюкзака.

— Капитана, естественно! Ты же так хотел в команду. Сколько раз пробовался? Шесть? Семь? — веселится Мадлен, и его характерная для французского «р» звучит забавно на норвежском.

— Пять, — шепчет он побледневшими губами. — Я никого не трогал.

Мадлен цокает языком.

— Так мы тебе и поверили, — он склоняется к уху Эрлена и почти шепчет: — Ради стипендии и не такое сделаешь.

Новенький подрывается со скамейки, рюкзак падает, и из него высыпается все содержимое. Мадлена это веселит еще больше, поэтому он почти хохочет, потешаясь над чужой неловкостью, а я отвожу глаза. Эрлен выскакивает из раздевалки не обувшись, просто берет кроссовки и грязную форму. Звонкий смех и громкий хлопок двери эхом отлетают от стен. Мадлену всегда весело, а у меня от мысли о смерти Юстаса в горле стоит мерзкий склизкий ком, который я не могу ни сглотнуть, ни откашлять.