Асоциогенез

«Мы ненавидим в других то, что боимся обнаружить в себе».

~Карл Густав Юнг

***

Величественный Нью-Йорк сиял за окном рядами аккуратных таунхаусов, бездонных небоскребов и пробками из желтых такси. Грэм, сквозь громкий вой рок-музыки из колонок, готовил свою речь в голове, отрабатывая все возможные варианты развития событий: от самого кинематографичного до самого ужасного. За рулем, вдыхая уже горящий фильтр, оставшийся от сигареты, недовольно ворчал Рой Бэннет.

- И потянуло тебя в выходные, в ебанный час пик, блядская срань! - выпустил он струйку дыма от последней затяжки, и не глядя, швырнул окурок в приоткрытое окно старого минивэна, от которого пахло бензином, пылью и давно въевшимся в обивку табаком. - Там до скольки-то часы посещения?

- До шести, - ответил спокойно Грэм, греясь в лучах солнца.

Рой взглянул на время. - Блять. Не больше часа со своим полупокером, Форстер, мне на работу к девяти.

Он грубо повернул руль, и машина резко сменил полосу, вызвав протестующий гудок таксиста сзади. Грэм загадочно отвернулся к окну, думая о своем. Уже проезжая мост, он воображал себе о том, как будет выглядеть Тимур, страшась последствий.

- Так ты, типо, съехал от Феликса? - неожиданно нарушил тишину Бэннет.

- Не по своей прихоти. Сейчас качуюсь у Артура, - Грэм не отводил взгляда от окна.

- Погоди, у Бассо, что ли? - тот издал смешок. - А чего он пустил? Не думал, что вы вообще близки.

Грэм медленно повернул голову в его сторону. - Даже ближе, чем кажемся.

Рой посмотрел в уверенные глаза Форстера, фыркнул и устремился на дорогу, но через минуту вновь перевел взгляд на него, уже с настигающим его шоком.

- Сука... Только не говори, что... - открытое подозрение поймало лицо с веснушками, на котором уже проступила хитрая улыбка. - Он же нормальным был, встречался с какой-то девчонкой в прошлом году, ты, блять, портишь людей...

Форстер громко расхохотался, приглушая тяжелую музыку.
- Никогда не слышал про «бисексуальность», Рой? - он вытер слезинки от смеха. - Мы флиртовали почти с самого открытия.

- Ой, да пошел ты, - тот брезгливо сморщился, скрывая улыбку. - Превратил «Подвал» в гонорейную помойку твинков.

Повисло недолгое молчание, после которого добавился вопрос:

- Так вы, типо че, вместе?

- А, ну... - смех Грэма утих. - И да, и нет.

- Это как, блять?

- Он думает, что мы не в отношениях, хотя мы в них, - продолжал Грэм, доставая из бардачка пачку крекеров.

- Тогда, какого хуя, я везу тебя, а не он?

- Артур не знает. Да и машины у него нет, как и у меня. В Нью-Йорке это не выгодно, - он отвернулся, жуя лакомство и вглядываясь в свое отражение сквозь мелькающие за окном столбы. - В Техасе у меня был пикап.

Через время минивэн свернула с шоссе на тихую, поросшую голыми деревьями улицу где-то на окраине города, и остановилась на парковке прямо перед центром - длинным, кирпичным зданием с аккуратными, но решетчатыми окнами, больше напоминающее старую школу или муниципальное учреждение. Рой заглушил двигатель, наблюдая за тем, как тот бездействует.

- Собираешься пиздострадать или наконец двинешься? - буркнул он.

Форстер фыркнул, но вышел из машины, направляясь к главному входу. Он назвал имя и фамилию у стойки охраны, администратор за стеклом, быстро сверилась по списку на планшете, не поднимая глаз, и кивнула, пропустив.

Внутри было тихо, слишком тихо. Его встретил холодный коридор в конце которого расположился стенд с яркими брошюрами: «Анонимные Алкоголики», «Анонимные Наркоманы», «Группа взаимопомощи для родственников зависимых», «Как поддержать близкого на пути к выздоровлению и распознать рецидив». Грэм провёл пальцем по стопке, но не взял ни одной. Взял бы - признал, что имеет к этому отношение.

Незапертая дверь в глубине холла, ведущая в жилую зону удивила больше всего. Никаких решеток, а только минимальная охрана на поиск запрещенки. Страх опасности, заранее пронзивший у входа, был отравлен предубеждениями, воображение рисовало реабилитацию как смесь психиатрической больницы и тюрьмы - помещение из решеток, болезней, камер, вечных драк и криков.

Медсестра у поста проинформировала, что пациенты на группе и скоро выйдут, оставалось только ждать. Грэму стало физически не по себе, тошно, не от того, что все заготовленные речи позабылись, а от ощущения чего-то мерзкого, заразного. Это было так нелепо, но мозгу чудилось, что если он вдохнёт слишком глубоко, сядет на диван или прикоснётся к мебели, то заразится чем-то неизлечимым. Всё здесь, даже чистое, даже новое, казалось ему пропитанным гноем и заразой.

Он заставил себя в ожидании опуститься на ближайший стул. Пока не выступил звук, открывающейся двери и волны голосов, часть из которых приходилось на раскатистый смех. Группа людей стала заполнять пространство коридора. Громкие, чистые, разные и такие непредсказуемые, не те обезумевшие от ломки экспонаты, что он представлял в своей голове. Одна из них, самая громкая, чуть не прыгающая от потребности во внимании, женщина, указала на него рукой и захихикала. Грэм почувствовал, как по спине пробежали мурашки, хотелось стать невидимым от смотрящих глаз. Они столпились в пространстве, что-то обсуждая, иногда поглядывая на чужака.

Форстер почувствовал себя человек а клетке с обезьянами. Думы прервал мужчина - высокий, худощавый, в потрёпанном, но стильно отличающимся деловом пиджаке поверх простой футболки - Грэм в самоуверенной походки узнал психолога. Мужчина спонтанно протянул ему руку.

- Привет. Джейк. Поступаете? - поинтересовался он с простой улыбкой.

Тот с уважительной отдачей пожал протянутую руку. - Гр... - но не успел представиться, как до него дошел смысл. - НЕТ!

Конопатые щеки покрылись краской от стыда, борясь с паникой и громким желанием громко доказать, что он на «правильной», «здоровой» стороне привилегированных. Но глаза, наконец, спустившись вниз и уцепившись за бейджик Джейка, вдруг узнали «прокаженного». Бейджик пациента. Еще недавняя сухая, теплая ладонь стала слишком липкой. Уголки губ слегка спали, но постарались скрыть брезгливость за натянутой улыбкой.

- Я к Тимуру Калинскому, - выдавил Грэм, отдернув руку, но пытаясь скрыть иррациональное отвращение.

Форстер понимал, что это глупо, по-хамски, что предрассудок, но контролировать реакцию он не мог. И Джейк все понял. Без обиды, лишь с усталой фрустрацией.

- Его отдали на растерзание студентам, опрашивают в комнате в конце коридора. Подожди пока.

Он кивнул.

***

- Детство было обычным. Оно было таким же нормальным, как и у всех детей, моя семья не отличалась ничем от других. Зимы тогда были аномально холодными, а мультики по телеку самым желанным событием в течении всего дня. В детстве любил представлять, что замерз насмерть в снегу. Как-то даже пытался сломать ногу. Хотел заболеть, чтобы меня любили без упреков или, по-просту, обратили внимание без наказаний и осуждений. Родители часто кричали друг на друга, ссорились, потом мирились и по кругу. Отцом я восхищался, тот был моим кумиром, не смотря на то, что прямо в лицо мог оскорблять женщин, коллег, меня и даже маму... Он хотя бы у меня был. Так что любой разговор с ним я ценил, поэтому мог перенять любое его мнение, просто чтобы угодить. Его ценности стали моими. За слабость семья добивала, а не поддерживала, плакать было постыдно. Помню, как почти каждый день дрался с братом, жили тогда в кризисе - не платили налоги три года, один подарок на двоих, одна комната, одна одежда, одна шоколадка. Нас часто путали - и это бесило. В школе было по-разному: тупые сплетни, столовка, строгие учителя, бесплатные занятия по боксу и первая сигарета за гаражами, точнее бычок рядом с использованным презервативом, - послышался легкий смешок. - Я научился держать лицо раньше, чем понимать самого себя: стал хулиганом, часто задирал и издевался над слабыми. Потом было стыдно. Лето любил больше всего: духота, мороженое, яркое солнце, и как мы с друзьями в большой компании ломали стекла заброшек, ездили в лагеря, на ночевки к друг другу. Хотеть быстро повзрослеть было самым глупым желанием, - Тимур полуулыбнулся. - Тогда было легче. После этого время текло быстрее. К двенадцати годам, лежал в инфекционной больнице, мама принесла сладости, ночью мой сосед, парень чуть постарше, предложил отсосать мне за чокопайку, я засмеялся, поморщился, отказался. Ну, я и долбоеб... - далее фыркнул. - Отец съехал от нас в том же году. Я догадывался, что это неизбежно, но не думал, что так скоро. Виделись с ним очень редко, в основном по праздникам. Он настраивал нас с братом против мамы, и ему это прекрасно удавалось, она была строгой, так что я считал ее сукой. Через два года они официально стали оформлять развод, и я узнал, что как раз сукой в нашей жизни был он, а не она. Это тупорылое существо нашло себе молоденькую студентку, хотел жениться, планировал отсудить у нас машину и пол квартиры. Мама слегка поседела от стресса, но всегда оставалась при нас сильной. В пятнадцать, благодаря ей, я и оказался в Штатах. Здесь было... ярче, красивее, комфортнее, такого я за всю жизнь не испытывал... - он почесал подбородок. - Трудно по началу, пиздец, я не мог даже двух слов сказать, чувствовал себя аборигеном среди местных. Всё с нуля. Нет счета в банке, надо выбирать жилье, а вы не знаете улиц. Обо всем приходится договариваться на чужом языке. Мы были никем, полный ноль, без средств и постоянного дома, но со временем как-то адаптировались... Здесь меня стали сильно бесить закрытые геи, - Тимур горько усмехнулся. - В чем их проблема, блять? Эй, пидрилы, у вас есть все, на вашей стороне закон и свобода, возможность быть с кем и как угодно, а для меня это когда-то была ебучая привилегия! Я и мечтать о таком не мог, а тут сразу выдохнул, открылся, послал нахуй всех, кто меня не принял. Потому что здесь можно жить, а не выживать. И вот, сейчас, я здесь... может это меня и погубило - вседозволенность... - он запнулся. - Здесь все такое яркое - голубое, зеленое, без той серости. Все такие счастливые, улыбаются мне. Все такое вкусное, все кайфуют от своей жизни, занимаются любимым делом, стал испытывать стыд и вину, что я не страдаю, что мне нравится моя жизнь. Надо же базово страдать... Я был выучен, чтобы страдать, ебашить и не достигать чего хочу. А потом я понял, что нам напиздели. Все это время пиздели... Все были жинедарадостными, расслабленными, и я хотел стать таким же, подарить себе утерянное, что никогда не испытывал. Начал курить марихуану в шестнадцать, сильно радовался, что она легализована в Нью-Йорке, вливался так в компанию, меня никто не принуждал, да и самому было интересно. Знаете, жуткий языковой барьер, неуверенность и чужой менталитет. Был сильный страх, что у меня не получится и придется возвращаться. Но там больше не было дома, только кошмар. Пришлось учиться чуствовать себя впервые в безопасности. Здешние не понимают, трудно понять то, с чем никогда не сталкивался. Тут все было таким простым, а люди счастливыми, никогда не знали настоящей обреченности. Вот и я позволил себе строить планы, зарабатывать, мечтать, радоваться. Ну, иногда ощущал себя побитой псиной от переизбытка хорошего, невольного контраста, потерянного детства, упущенных возможностей и несправедливости, тогда я не чувствовал вообще ничего. Просто отключался. Я люблю жизнь, правда, но не умею... жить. Поэтому, видимо, иногда делал это искусственно...

- Вы увеличивали дозировку? - один из студентов со спокойным лицом что-то записывал в планшет.

- Да.

- Назовите до скольки доходила дозировка и частоту употребления.

- С шестнадцати до двадцати, мог один-два раза в полгода. Потом по несколько раз в неделю, сделал перерыв на года два, после нашел нового поставщика и стал курить почти ежедневно.

- Что еще принимали помимо каннабиноидов?

- Экстази в разное время, обычно на вечеринках с друзьями. Пробовал мет, но недолго, не зашло - не мой торч, хуйня полнейшая, ну и под конец прошлого года познакомился с кокаином, и вот, перешел на героин... - отвечал Тимур, без подробностей и оправданий, хоть и понимал, что цепочка таких действий, вызвало бы не то, что осуждение, скорее непонимание. А он просто устал.

- Абстинентный синдром*?

- Да-да, было...

Он вышел из аудитории одним из последних, в небольшой группе с двумя молодыми людьми, которые направились в сторону кабинета психологов. Глаза прошлись по коридору, пока случайно не нашли знакомое лицо с веснушками.

Сердце Форстера быстро заколотилось, все заготовленные речи покинули голову. От вида его живого, такого настоящего, тело нагрелось, как в их первую встречу. Он робко встал с места, делая шаг вперед.

- Тимур... - прозвучало слишком тихо, мягко.

Тот не особенно изменился внешне, разве что появилась щетина и привычно мертвый взгляд теперь обращался не только к остальным, а еще и к Форстеру. Ни удивления, ни злости, никакой отдачи Грэм не получил. Болотные глаза поймали его фигуру и безразлично ушли в сторону его направления - к курилке.

- Т-тимур... - голос задрожал.

Калинский не отреагировал.

- Тимур, подожди, - Грэм сделал шаг вперёд, перекрывая путь. - Я...

Только тогда он остановился.
- Кто тебя вписал? - твердо спросил Тимур.

- Я... ам.. - неуверенно выдал Грэм, чувствуя, как стыд разливается по шее. Он не знал, что сказать, не мог выдать Нову. - Я думал...

- Думать надо было раньше, - перебил его Тимур.

- Стас сказал...

- Что я умер, - ровно дополнил тот, наблюдая, как по лицу Грэма пробежала судорога и открылся рот. - Я знаю. Он мне позже рассказал.

Калинский повернулся, чтобы уйти. Такое простое движение всколыхнуло в Грэме сильную панику.

- Тимур, подожди! - он схватил его за рукав.

Прикосновение было электрическим. Тимур резко дернулся, высвободив руку. Его лицо исказилось не гневом, а чем-то вроде истощения.

- Я все еще люблю тебя... - тихие слова Форстера, как мольба, прозвучали впервые.

Тимур слабо улыбнулся и устало кивнул. - ...а я не хочу тебя видеть.

Дыхание сбилось. Горечь ударила в небо. Грэм застыл, слушая, как за спиной закрывается за ним дверь. Тело не слушалось, а как трусливая птица, потащило его вниз, спрятаться, переждать. Он остановился рядом с теми яркими, бесполезными брошюрами. Глаза цеплялись за пустые заголовки, сдерживая слезы: «взаимопомощь», «поддержка». Но не читали - буквы теряли смысл.

Он попытался собраться, когда лестницы донесся смех и быстрые шаги. В холл спускались те самые студенты, что только что опрашивали Тимура и пару других пациентов. Молодые, уставшие, но оживлённые голоса что-то обсуждали.

- ...терпеть не могу рехабы, уж лучше психушки.

- Почему?

- Не хочу здесь находится. Я начинаю видеть в них людей.

Последнее предложение было сказано с таким циничным презрением, что Грэм от странной иронии, не смог сдержать усмешку и тихо разрыдался. Он стоял у стенда, пряча слезы, пока студенты не скрылись за дверью. Слегка успокоившись, пальцы намеренно потянулись к листовкам.

Выйдя из центра, Грэм молча сел в машину, сжимая в руке брошюры «Как поддержать близкого на пути к выздоровлению» и «Группа взаимопомощи». Скомканная бумага хрустела в ладони.

- Нихера, ты быстро, - Рой, недавно спавший, завел двигатель, искоса наблюдая за ним. - Как там твоя пидорская драма? - он фыркнул, ожидая привычный ответный сарказм.

Но Грэм не ответил. Он прижал колени к груди, пряча лоб в светло-голубые джинсы.

Рой замер, изучая. Тихие всхлипы наполнили салон, смешиваясь с панк-роком из колонок. Бэннет выругался себе под нос.

- Эй, - начал Рой напряженно, доставая из захламленного бардачка салфетки. - Ты чего разнылся, блять? Кто обидел? Кого отпиздить?

Грэм слабо усмехнулся, шмыгая носом. - Поехали... Мне нужно выпить.