Асоциогенез

Прошло больше двух недель пребывания в рехабе. Среда представляла из себя «арт-терапию» с десяти до двенадцати, где резиденты сражались за возможность нарисовать солнышко или домик, как малые дети, потом обед, а после - групповая с Эйприл, включая типичный полукруг и плачущих рассказчиков.

Сегодня была очередь Тимура и Хизер - красноволосой девчонки, покрытой модными татуировками и бунтарством в свои девятнадцать. Задания не повторялись, вместо «Моей неуправляемости», было дано совсем иное: «Встреча с последствиями».

Хизер начала первой, активно, рассказывала о первых употреблениях в компании, хотя начало Тимур прослушал. Его внимание было приковано к Джейку, сидевшему напротив. Тот, обычно расслабленный, хоть и сидел, как обычно - вальяжно, только вот ерзал, а нога, закинутая на колено, мелко и часто подрагивала, отбивая нервный ритм. Он вел себя странно, уже дважды за утро заглядывал к Марле, и теперь безучастно ушел себе в мысли.

- ...Родители оплатили мне всю поездку в Японию с друзьями и парнем. Я каждый день общалась с ними по FaceTime, они давали деньги на все: на перелет, гидов, проживание, развлечения. А я их подвела... Вместо экскурсий мы тусили. Любили экспериментировать. В Штатах мы пробовали многое, но в Японии всё было другим, более экзотичным. Вот и нашли «новинку» вейп с жижой, содержащий этомидат* - легальный способ обдолбаться... Я помню, как мне было страшно, но я рискнула, а затем попросила еще. Мы купили, поехали в рёкан* с видом на гору Фудзи. Это было так красиво... - на её глазах неожиданно выступили слезы, голос стал хриплым и прерывистым. - Поделились... Он затянулся первым. Сказал: «Ого, трэш». Закашлялся, засмеялся... - Хизер замолкла на секунду, уставившись в пространство перед собой, но продолжила, глаза потухли в слезах. - А потом резко упал в конвульсиях, бился головой об пол, изо рта шла пена. Я... запаниковала, не поняла сразу, что произошло. Пыталась удержать, звать на помощь, потом выбежала в коридор, кричала, но никто не понимал... Когда приехала скорая, его уже не было. Он умер от остановки дыхания на фоне судорожного синдрома. А после... была полиция, допросы, отсутствие легитимного факта преступления, лицо его матери на похоронах...

В комнате повисла уже привычная тишина. Несколько человек потупили взгляд, кто-то тяжело выдохнул.

- Спасибо, Хизер, - мягко произнесла Эйприл, покрутив своей лодочкой на стопе. - Это невыносимо тяжело. Я соболезную твоей утрате. Спасибо, что нашла в себе силы поделиться. Кто хочет поделиться чувствами?

Обычно первым отзывался Джейк, подымал руку, подбадривал, анализировал, но сегодня он молчал, ерзая на месте. По кругу пошли отклики. Кто-то выражал сочувствие и говорил о чувстве вины, кто-то о страхе, который может все перевернуть.

- Тимур, - голос Эйприл подталкивал к своему заданию. - Твоя очередь. «Встреча с последствиями».

Тимур откашлялся, застеснялся, открыл блокнот и стал зачитывать. Иногда запинался, случайно коверкал грамматику перед коллективом, выпуская себя, а не опытного иммигранта.

- Последствия... - начал он, переводя взгляд с листка на лица в кругу. - Ну, допустим... разочаровал маму. Она этого не заслужила. Не после всего... Потратил кучу денег, которые мог бы... я не знаю, вложить. Потерял работу совсем недавно. И...

Он замолчал, перелистнул страницу. В голове пролетало не прошлое, не идеальный образ. А сам человек: веснушки, запах, недостатки, смех, который вызывал мурашки.

- Я потерял кое-кого. Дорогого мне человека. Он не мертв. Живой. Я хочу его увидеть, но не могу. Вспоминаю, как стал для него проблемой, когда тот перестал в меня верить. Старался, но не смог с этим смириться, хоть и считаю, что все было заслуженно. Не знаю, как охарактеризовать это чувство между нами. Это выше любви. Знаете, когда смотрите на человека и понимаете, что это не просто любовник, друг или парень, а все твое гребаное будущее? Тот самый. Вся твоя жизнь.

Эйприл внимательно изучала его, выражение сохраняло привычный профессионализм.

- Тимур, благодарю за искренность. Но ты не думаешь, что твое «я» и твое благополучие слишком сильно привязано к нему, к его одобрению, к присутствию его в своей жизни?

- Это вы к чему?

- К тому, Тимур, что ты говоришь о нём как о части себя. «Вся моя жизнь». Это не любовь в классическом понимании. Это когда один человек становится центром твоего мира, твоей идентичностью. И когда он уходит, ты теряешь не просто человека. Ты теряешь себя. Это называется созависимостью. Кто хочет высказаться?

Но Тимур не закончил, резко вскинул голову, пальцы сжали блокнот так, что бумага смялась.

- Созависимость, созависимость... Вы просто слово придумали, чтобы стыдить людей за то, что они сильно любят, - речь стала громче. - Да, я привязан к нему. Да, когда он уходит - мне хуёво. Но это не значит, что я не могу жить без него. Это значит, что я не хочу жить без него.

В комнате вдруг поднялась рука Джейка.

- Я хочу высказаться! - почти выкрикнул он, быстро обводя взглядом круг. - Спасибо, Хизер, Тимур. Спасибо, Эйприл. Всем спасибо. Но я всё! - после чего резко поднялся, стул с грохотом отъехал назад. - Пойду на... амбулаторное лечение!

В комнате воцарилось тихое недоумение. Никто ничего не озвучил, но все понимали куда вела дорога. Эйприл нахмурилась.

- Джейк, у тебя всего неделя осталась до завершения программы! - она повернулась в его сторону. - И сессия еще не закончена. Джейк!

Но тот уже шел к двери, не оборачиваясь, отмахиваясь от слов коротким жестом руки. Тимур чувствовал вместо шока или обиды, как его настигает апатия. Человек, который буквально на днях, уговаривал его остаться, сорвался, сбежал под гнетом явной тяги.

Он выдохнул в тишину, пытаясь успокоиться.

- Я устал от того, что мне твердят о «созависимости». Я заебался от того, что мне говорят «это красный флаг», «работай над собой», «ты не готов», «не пиши», «не отвечай», «заслуживаешь лучшего», «проработай травмы». А тогда когда мне, блять, жить? Любить? Вы сами твердите мне: ты хроник. И тут же в один голос: «Найди себе здорового партнёра, не тяни нормальных на дно». Вы говорите о ценности каждого человека, а потом так, будто можно зайти в гипермаркет и купить себе идеального партнёра без дефектов, а если малейший брак - выкинуть нахуй, обесценить и взять нового. Жизнь - это не тиндер. Вы превратили отношения в ебучий черно-белый бартер. Инструкции, правила, теории, стратегии, нихуевые стандарты, «все или ничего», и стыдите за «неидеальность», за «неправильные» чувства. Вы не говорите это вслух, но даете понять прямо: такие, как я - никогда не будут достойны любви. Но любовь - она не идеальна, - он замолчал на секунду, перевёл дыхание. - Я не идеален. И я не хочу лучшего. Я хочу его. Может, я сам выберу. Сам решу, что мне с ним лучше, чем без него.

***

Грэм зашел в «Подвал» днем, когда вывеска ещё не горела, а тяжёлая дверь была приоткрыта нараспашку. Внутри - куча разнорабочих в униформе, перетаскивающие тяжелые коробки, и Артур спиной к бару, аккуратно снимавший упаковочные плёнки с новых бильярдных столиков.

Услышав шаги, Бассо обернулся, но, увидев Грэма, лишь молча повернулся назад, продолжая своё дело. Ни «привет», ни «почему не дома?». Грэм, не говоря ни слова, скинул куртку на барный стул и подошёл к нему.

- Нужна помощь? - руки игриво обвили шею.

- С твоим-то весом, - Артур хмыкнул, ухватываясь за бортики стола.

Замечание про вес задело. От критики он резко разжал руки, отстранился и без слов ухватился за противоположный край бильярдного стола. Вызов.

- Тащи, - бросил Грэм сквозь зубы.

Бицепс приподнял тяжёлый край и выдал неожиданную силу. В отрочестве, в Техасе, бейсбол с отцом, охота с дедом - в его худом теле память о мышцах граничила с нынешней ленью. Стол сдвинулся с места. Артур, слегка удивлённый, лишь молча взялся за свой конец. Вместе они передвинули массивную конструкцию к нужному месту.
Через время, когда последний стол получил свое пространство, Грэм с придыханием облокотился о его бархатный борт, глядя в потолочный вентилятор. После окинул на свое отражение, поправив волосы.

- Налей мне пива, - наконец произнес он, нарушив тишину.

Тот вздохнул, отряхивая руки от пыли. - Мы закрыты. Краны не подключены. Иди домой.

- Вот тот Гиннес, - Форстер мотнул головой в сторону старого холодильника за стойкой, где хранилось бутилированное.

- Не-е-ет, - протянул Артур, повернувшись к нему. - Ты итак, не просыхая пьешь. Это уже не смешно. Я начинаю переживать.

Последнее предложение он выпалил, не подумав. И Грэм поймал наживку, как акула - кровь.

- Как мило, Арти, - мимика стала лисьей, он приблизился, нарушая личное пространство и чмокнул его в щеку. - Но не нужно... Это для уверенности, и чтобы опохмелиться. Сегодня иду на группу для близких зависимых.

Тот чаще заморгал, переваривая, и затем потянулся убрать чужие руки, играющие по его торсу и взял в свои. Карие глаза изучали лицо перед собой, ища следы лжи или манипуляции, но нашел только детское упрямство.

- Группу? - переспросил он со скепсисом. - Ты?

- Да, я, - Грэм отступил на шаг, поза стала оборонительной. - Там собираются... такие же, как я. Те, у кого близкие...

- Спиваются, колются, играют и умирают, - закончил он за него и отвернулся, направляясь к старому холодильнику, достал банку темного пива, открыл ее и протянул Грэму. - Только потом не говори, что я поощряю.

- Ты поощряешь, - тот взял спиртое с довольной миной и сделал небольшой глоток, чувствуя, как горьковатая прохлада растекается по горлу. - Это чтобы я заткнулся и ушел?

- Что-то вроде того, - ответил канадец, прежде чем неожиданно притянуть и поцеловать в лоб.

Форстер завис, глаза расширились от неожиданной нежности. Контекст был непонятен, а жест так необычен, что он просто кивнул и выбежал из бара.

***

По дороге он представлял себе уютную комнату с плакатами, чаем и печеньем, где люди будут вещать о том, как тяжело любить наркомана. Что-то вроде группы поддержки для таких, как он - пострадавших, но благородно пытающихся помочь. Дверь в конференц-зал была обозначена скромной табличкой. На деле: просторное пространство, ряды скрипучих стульев, человек десять и прохлада от кондиционера. Грэм сел в углу, чувствуя приятное тепло от выпитого. Он был готов слушать о том, как тяжело жить с зависимыми, мысленно кивать, повторять себе: «Я здесь ради Тимура».

Знакомство началось с «ведущего», женщина среднего возраста поблагодарила всех за присутствие, вытянула из себя долгую речь, которую Грэм, зевая прослушал.

- Первый раз? - спросил шепотом старик позади него.

Грэм, улыбаясь кивнул. Глаза засияли, он гордился собой. Мысль приятно грела самолюбие.

Женщина в центре, которая до этого вещала, закончила вопросом.

- Кто сегодня впервые?

Грэм демонстративно приподнял руку. Женщина кивнула, ничего не сказала, не спросила имени. Просто повела взглядом дальше, после чего позвала другого человека. На ее место вышла молодая девушка лет тридцати, встала в центр перед всеми.

- Мой отец был обеспеченным человеком, - начала незнакомка глухо. - Успешным адвокатом. Пил дорогое вино. Делил спиртное на «качественное» и «некачественное». Считал, что Château Latour 85-го года - это привилегия, а не зависимость. И я ему верила. Не думала, что его это коснется, ведь он никогда не пил запоями, ходил на работу, приносил большие деньги. Сейчас его мозг в буквальном смысле «иссох», уменьшился в объеме на КТ. Сначала синдром Корсакова*. Стал терять память каждые 30 секунд, забывать очевидное, выдумывать небылицы. Потом все регрессировало до алкогольной деменции. Перестал узнавать меня, почти не встает, агрессирует, не разговаривает, в основном мычит и ходит под себя. От прежней маскулинности остались лишь худые конечности, обтянутые блеклой кожей, и раздутый живот - огромный, тугой, наполненный литрами жидкости, напоминающий больше шарик для аэробики.

В комнате кто-то кашлянул. Грэм замер, засмущавшись, что пришел на группу «подшофе».

- Он рассказывал мне про деда, о его любви к бурбону, говорил, что тот ушел из-за градуса напитка. «Вино же качественнее, легче». Дед же в реальности последние месяцы жизни пить совершенно не хотел, чувствовал отвращение, смотреть на спиртное не мог, почти не ел - но пил через «не могу». Стал слышать голоса, которые говорили страшные вещи. И умер он не от рака печени, как мы предполагали, а от того, что его рвало «кровавым фонтаном». Варикозное расширение вен пищевода. Густая, темная жидкость и металлический запах хлынули из него литрами, как в дешевом слэшере...

По спине с веснушками пошли мурашки. Странный дискомфорт. Что-то было не так.

- И вот я здесь. Раньше пила по пинте пива в день, считала, что это лучше трех отцовских бутылок за вечер. Иногда приходила домой пьяной. Допилась до «белочки». Думала, это происходит во время распития, что безумие приходит именно в момент сильного опьянения. Но оказалось, оно навещает после того, как ты решишь бросить, на чистую голову. Сейчас я не пью уже больше года. Спасибо.

По залу прошелся хор ответной благодарности. Девушка кивнула и села. Грэм вообще перестал что-либо понимать, неволей и страхом, начав сравнивать себя с историей незнакомки. Он же не алкоголик. Просто пару банок вечером, чтобы расслабиться. Артур наливал, Нова не комментировала, Феликс молчал. Но сам поймал себя на том, что правая нога трясется. Откинулся на спинку скрипучего стула, скрестив руки на груди, рассматривая свои ногти, будто его случайно заперли в вольере. «Я не алкоголик. У меня депрессия, я пью от стресса, я не такой».

Грэм слушал вполуха. Никто не сказал: «Мой муж», «Мой сын», «Мой парень». Только «я». Только «со мной». И вещали об алкоголе, о последствиях. Все. Он повернулся к старику. Тот выглядел обычно. Джинсы, свитер, седая щетина. Мог сидеть в парке с газетой.

- Они... про себя? - тихо спросил Грэм.

- Тут все про себя, парень, - старик глянул на него с легким недоумением, указывая на плакат с белыми буквами: «Анонимные Алкоголики».

Доктор Хант сказал: «17:00 для таких, как ты». Он не имел в виду «близких зависимых», он имел в виду это. Черный, сухой врачебный юмор.

- Гандон, - тихо промямлил Грэм.

Хотелось вскочить, пробормотать дежурное «извините, перепутал» и вылететь из помещения. Но ноги словно налились свинцом. Уйти сейчас означало признать, что он трус, который не может признать правду о себе. Гордость не позволяла. Он поморщился, но остался. Сидел, вцепившись пальцами в колени, там где ткань джинсы, и слушал.

Когда подошел конец сессии, все двинулись с места, кто-то разговаривал, кто-то уходил. Ему же нужен был воздух. Он выбежал на улицу, как случайно столкнулся с резидентами из третьего этажа, направляющихся в специальный дворик для курения. В толпе проглядывало знакомое. Тимур.

Выдыхал дым, уже поймав Грэма своим привычно угрюмым лицом. Между ними было всего несколько метров. И Грэм хотел окликнуть, сделать шаг навстречу, но застыл. Когда окурок Тимура оказался на земле, придавленный подошвой, он вдруг подошел.

- Привет... - скромно произнес Грэм, не надеясь на ответ.

- Привет.

Грэм еле сдержал улыбку, занервничал, прямо как в их первую встречу. А Тимур ждал. Не помогал, просто стоял, сунув одну руку в карман и смотрел прямо в упор. Рядом кто-то из резидентов закурил, чиркнув зажигалкой.

- Я был на группе, - выпалил Грэм. - Думал, это для родственников. А это... - он нервно усмехнулся. - АА. Твой психиатр - хуевый шутник.

Уголок рта русского дернулся.
- Да, он такой.

Пауза. Грэм переступил с ноги на ногу.
- Ты как?

- Нормально, - Тимур пожал плечами. - Чистый. Скучный.

- Ты никогда не был скучным, - поправил тот.

Тимур опустил глаза. Провел носком кроссовка по асфальту, спрятав сдающую его ухмылку. Ждал продолжения.

- Тимур... я... - Грэм мог все испортить, но решил рискнуть. - Мне самому противно, что я позволил себе опуститься до такого. Хотел бы сказать «прости», что не смог поступить иначе. Но не могу обещать, что поменяюсь. Да, мне стыдно, но такой уж я. Таков меня создал мир.

Грэм тяжело вздохнул, пытаясь удержать прямой контакт, но не выдержал, смотрел на асфальт, где лежал затоптанный окурок.

- Знаешь, я никому это не рассказывал, даже Феликсу... До тебя был один человек. Профессор, в Parsons, на втором курсе. Эллиот Белфри, - фамилия сорвалась с губ Форстера с привкусом старой, забытой обиды. - Идеальный кандидат: красивый, умный, сексуальный, мать его. Ему под тридцать, есть публикации, харизма. Тело, как у модели из 90-х, докторская по искусствоведению, свой лофт в Сохо и «правильные» друзья, которые собираются по воскресеньям пить натуральное вино и обсуждать Ханну Арендт*. Он боготворил меня, будто я - гребанный Караваджо* в вансах, выделял из всей группы, звал на закрытые просмотры, оплачивал такси, кофе, каждый чертов ужин. А еще говорил, что у меня «редкое видение». Я думал, что наконец нашел того, кто меня достоин. Мы строили что-то серьезное...

Тимур не перебивал.

- Мы переспали. Один гребаный раз. Это было... - он недовольно цокнул. - Ну, хорошо. На утро все было прекрасно. А потом он стал отвечать тускло. «Занят», «перезвоню», откладывал встречи каждый день. И я психанул, приперся к нему в кабинет. Он толком не объяснил, просто выпалил: «Ты не тот, Грэм. Извини». Не «дело во мне», не «мы не подходим». Просто: не тот. Будто я недостаточно хорош. Я не понял тогда. До сих пор не понимаю, что, блять, было не так. Было бы проще, если он оказался ублюдком, но он не фанат встреч на одну ночь.

За этим раздался надменный, почти театральный смешок.

- Мама еще с детства подшучивала, что у меня «корона на голове». И этот пидор ее стянул. Поэтому я разбил его Tesla. Не импульсивно. Спланировано, чтобы сделать больно. В тот день я пожаловался Рою, тот поддержал меня, предложил самосуд. Фары, стекла, капот - все в хламину бейсбольными битами. Потом еще и внес его имя в список неофициальных доноров почки.
Рой ржал как ненормальный, а я становился именно тем, кто ставит точку в отношениях. Белфри даже заявление писать не стал. Сказал копам, что это «недоразумение». Наверное, пожалел или испугался, что всплывет, как он трахал студента.

Он замолчал. Группа из резидентов за спиной русского уже направлялись обратно. Итан указал Тимуру на дверь, призывая идти, но тот кивнул в ответ, намек, что задержится.

- После я спал со всеми, кого считал достойным. Не сказал бы, что профессор так повлиял. Просто хотелось опять почувствовать себя чьим-то божеством. В каждой новой постели я доказывал, что я - центр гребанного мира, и если кто-то уходит - это их потеря, а не моя.

- Грэм... - наконец произнес Тимур. - Зачем ты все это мне рассказываешь?

Тот фыркнул и пожал плечами, не смутившись, скорее привычно защищаясь.
- Подумал, если это прощание, то исповедуюсь тебе. Вытру, как говорится, об тебя сопли на последок.

Тимур спокойно покачал головой на всю эту груду биографического мусора, приправленную пафосом. Вместо злости, он почувствовал странное умиление. Что-то родное.

- Королевская жопа слипнется, если признаешься, что соскучился?

Грэм удивлено открыл рот, чтобы вставить аргумент, но Тимур шагнул ближе, сократив дистанцию.

​- «Я такое говно, я не изменюсь, таков мир»... - передразнил он. - «Пожалуйста, прости, бе-бе-бе, это единственный способ, которым я умею признаваться в любви».

Грэм слегка надулся, покраснев.
- Я...

Тимур не дал тому договорить, а просто протянул руку и коротко дернул Грэма на себя, заставляя его уткнуться носом в плечо. Грэм замер, не веря происходящему. Руки не решались обхватить.

- Форсти, - знакомый «мурлыкающий» голос прозвучал ему в макушку. - Ты не божество и не Караваджо в вансах. Ты просто придурок, который приперся на группу АА, перепутав её с семейной терапией.

Употребление этого прозвища заставило что-то трепетать в груди, словно птичку, вылетевшую из клетки. Ласковое производное от фамилии, ставшее их совместной историей. Он глухо фыркнул в одежду русского, наконец расслабившись и неловко обхватив того руками.

- Я скучал, - едва слышно пробормотал Грэм, пытаясь сдержать слезы. - Очень...

Тимур прижал того чуть крепче. Задумался в тишину.

- Грэм, сразу, как я выйду, давай съедемся.

***

*Этомидат - мощное короткодействующее снотворное средство, используемое для введения в наркоз.

*​Рёкан - традиционный японский отель (гостиница) с аутентичным интерьером

*Ханна Арендт - выдающийся политический философ и теоретик немецко-еврейского происхождения.

*Караваджо (Микеланджело Меризи, 1571–1610) - итальянский художник эпохи барокко, реформатор европейской живописи.

*Синдром Корсакова - тяжелое неврологическое расстройство, вызванное острым дефицитом витамина B1 (тиамина), чаще всего на почве хронического алкоголизма.