Асоциогенез

Таймс-сквер. Яркое, почти неестественное солнце отражалось от тысяч экранов, рекламных щитов и стеклянных фасадов, пока дороги пропускали через себя нескончаемую толпу людей. Гул голосов, сигналы такси, обрывки музыки и рекламы из динамиков - привычный нью-йоркский шум.

Грэм спешил, стоял на зебре, подсчитывая последние секунды. Он недовольно топал ногой, смотря на светофор. Опаздывал. Как вдруг взгляд зацепился за них. Среди обычных людей - тех, кто смеялся, говорил по телефону, пил кофе на ходу - мелькало куча других. Двигались они обычно, занимали пространство, но являлись жидкостью. Оттенки ярко-розового и фиолетового, слегка зеленого, как бензин на дороге.

Грэм испугался. Загорелся зеленый. Люди и жидкие фигуры двинулись. Мимо прошла женщина в деловом костюме - вместо лица и мимики, смесь той жижи. Она ругалась по телефону, жестикулировала, цвета колыхались в такт движениям, не проливаясь, не пачкаясь. За ней три фигуры, похожих на подростков, лениво затягивались вейпом - дым выходил не изо рта и носа, а прямо из переливающейся массы, заменявшей им губы. Грэм огляделся. Жидкие фигуры были повсюду. Они сидели на скамейках, переходили дорогу, покупали хот-доги. Их было много. Очень много. И никто не обращал на них внимания. Обычные люди шли мимо, не замечая, не оборачиваясь, будто это было обыденно. Повседневно.

- Вы... вы видите? - Грэм схватил за руку пробегавшего мимо спортсмена в бейсболке.

- Пацан, отвали, - он вырвался и побежал дальше.

Грэм попятился. Сердце колотилось от страха. Он попытался убежать, предупредить «чистых», но никто не слушал. Люди проходили мимо, а он бежал, чувствуя себя беспомощным. Завернув к огромному небоскрёбу с зеркальным фасадом, попытался успокоиться. Здание отражало площадь, толпу, свет и его самого. И тогда он всмотрелся, потому что из зеркала вместо кожи, глаз, рта и носа на него смотрела та самая масса. Яркая, размытая, переливчатая субстанция. Его отражение, он сам. Та часть, которую он не видел, не хотел замечать, но которая была здесь всегда. Вместе со всеми.

Снова этот кошмар. Грэм проснулся, вздрогнув, разбудив Артура лежавшего рядом. На часах 5:30. Артур недовольно глотнул воздух от шума.

- Ты чего? - прохрипел канадец, не открывая глаз.

Но Грэм не ответил, быстро собрав вещи, он побежал покупать холсты.

***

Утро в квартире Артура пахло кофе, кошачьей шерстью и масляной краской. Такой узнаваемый приятный теплый запах. Он оделся, привел себя в порядок и спустился с лестницы, растирая сонное лицо, и тут же замер на нижней ступеньке.

На полу, куча старых, слегка испачканных газет «New York Times», пищевая пленка, бочки красок, столик с тюбиками масла, мастихином и набором кистей. И главное - посреди гостиной стоял холст. Огромный, почти в человеческий рост, прислонённый к стене. Сам Грэм, в одних спортивных штанах, с растрёпанными пшеничными волосами, сосредоточенно водил широким валиком, закрашивая поверхность в глубокий, плотный чёрный. Темная грунтовка.

Артур остановился у него за спиной, сложив руки на груди. Некоторое время просто наблюдая, как тот работает. Грэм даже не обернулся, ушёл в процесс с головой. Пока матовый черный пожирал белизну холста сантиметр за сантиметром.

- С утра пораньше? - наконец нарушил тишину Артур, без насмешок и иронии, скорее с удивлением.

Грэм чуть повел плечом, не останавливаясь.
- Нежданное вдохновение.

Артур шагнул ближе и обхватил его руками со спины, положив подбородок на плечо. Грэм на мгновение остановился, но потом продолжил красить - чуть медленнее, позволяя тёплому весу прижиматься к своей спине.

- Что это будет? - тихо спросил Артур, глядя на черноту.

Грэм остановился на миг. Валик замер в воздухе, закрашивая последний след девственно-белого. Он смотрел на холст, но видел, то же, что и пару ночей подряд: переливчатую жижу, лица без лиц, собственное отражение из розовой бензиновой плёнки.

- Пока не знаю, - солгал он, не хотя вдаваться в подробности.

Артур ничего не сказал. Просто прижался носом к его плечу. Ему нравилось наблюдать за Грэмом, когда тот творил. Обычно тот был манипулятивен, язвителен, капризен. Но здесь, перед холстом, он сам становился искусством. Оставалась только сосредоточенность, и та редкая красота, которую Артур не знал, как описать словами, то почему тот так цеплял. Что-то уникальное, скрытое глубоко под кожей его высокомерия.

- Ты знаешь, что эстетичен? - выдохнул он ему в шею, наблюдая за процессом. - Это бесит и как-то... заводит.

- Конечно знаю. Я талантлив, - Грэм самодовольно фыркнул.

И не отстранился. Наоборот, откинул голову назад, на плечо Артура. Он наблюдал, как на холсте, медленно подсыхал чёрный фон.

- Арти.

- М?

Грэм хотел рассказать правду о нем и Тимуре, но решил дать себе время на подготовку. Не сейчас, когда Артур в хорошем настроении. Да и не было сил на конфорнтацию, упреки, вину или стыд. И сам Калинский толком не знал, что тот проживает с Бассо. Все было запутано.

- Я решил выйти из академа, - закончил он. Правда, но не та.

Артур медленно отстранился, делая шаг назад, чтобы видеть профиль художника. Ему нравилась картинка.

- С чего такие резкие перемены? - он сложил руки на груди, прислонившись плечом к бетоной стойке. - Наконец проснулась совесть или просто надоело целыми днями сидеть на моей шее?

- Хочу иметь «имя» в своей сфере. Оффициальная бумажка и связи с миром надменных меценатов. У меня уже появилась идея для дипломной работы. Я - стану лучшим, что случалось с Parsons за последние годы.

Когда весь фон стал темным, Грэм отложил валик. База была положена.

- Не трогай, сохнет, - сказал, прежде, чем отойти на кухню отпить кофе.

***

В зале психотерапии было душно от полуденного солнца, бившего сквозь высокие окна. Третья неделя подкрадывалась до субботы рутиной и дополнительным медикаментозным лечением. В глазах песок, в голове пусто. А ведь Тимур мечтал о выходных: увидеть брата-близнеца, может друзей, Грэма. Тед, психолог, пахнущий мятным вейпом и в футболке с надписью «I'm just here for the free snacks»*, сидел, почти сползая со стула, закинув ногу на колено, и ритмично покачивал кроссовком в такт каким-то своим мыслям, слушая историю резидента.

- У меня все детство шло по пизде. Гулял до поздна, проводил время за футболом. И вот в восемнадцать лет я уже в тюрьме, - прозвучал бас коренастого мужчины с коротким ежиком седых волос, он провел по голове опухшим, синюшным запястьем - следствием нарушения лимфодренажа и кровообращения.  - После я вышел, нашел работу, через время потерял, девять месяцев сидел на игле. Думал, дно. Но потом тюрьма пришла снова. Второй раз дали - за кражу, третий - за грабеж. И я был даже благодарен. Физически я очистился, зубы вставил, вес набрал. Поклялся, что больше никогда не вернусь к наркотикам. Когда вышел стал работать, иногда выпивал по праздникам. Пиво с друзьями. Потом виски. Потом всё вместе. Мы пили четыре дня, марафоном, тоже «праздник». В какой-то момент одна из подруг, девушка моего старого кореша - сокамерника, призналась, что он ее иногда бил. Ну, я и вступился, дал пару раз пощечин, бил эпизодически предметами - кидал стулья, просил извиниться, не моментом, сутками. На четвертый день он просто перестал дышать, хотя до этого двигался. Двенадцать лет за непреднамеренное. Я вышел полгода назад. Стал пить, так как не было работы. И вот я в рехабе. Героин хотел забрать мою жизнь, а алкоголь сделал так, что я забрал чужую. Спасибо.

Хор из «спасибо» прошел по залу. За ним речь психолога. Чувства, поддержка по кругу, все по стандарту. У Тимура уже не хватало сил на излишнее сострадание.

Суббота в реабилитационном центре всегда ощущалось иначе. Меньше историй, больше нервного ожидания у входа - дни посещений близких. Стас пришел вместе с Энди. Последний почти подбежал с «енотовидным» загаром и белоснежной улыбкой, чтобы просто обнять Тимура.

- Приятель, ты как? - он хлопнул русского по спине.

- Нормально, - тот пожал плечами, улыбка выдавала радость видеть знакомые лица. - Жду не дождусь, когда свалю отсюда. Осталось каких-то пять дней.

Близнец в модных шмотках, которые скорее всего были сшиты детьми из Бангладеша, привычно кивнул в его сторону.

- Держи, вонючка, - протянул Стас гостинец. Внутри антиресперант - стик без этанола.

Тимур устало фыркнул. Эмоции слегка претупились.

- Пупа скучает, - неожиданно выкинул тот. - Я отнес твои носки в стиралку. Она тащит их обратно.

В ответ лишь кивок, слабая улыбка и приятное тепло в груди от воспоминаний любвиобильного пушистого существа. Мысли перебила, вошедшаяя в пространство, светлая макушка. Грэм появился за их спинами. Первым отреагировал Энди.

- О, ты... тот самый художник... Как там тебя? - он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить имя.

- Ты, блять, серьезно? Сколько можно уже? Грэм! Грэм Форстер.

- А, точно! - Энди просиял в голливудской улыбке, будто только что совершил открытие года. - Грэм, ну конечно! Привет, чувак! - он протянул руку для пожатия, но тот лишь коротко кивнул.

- Ты опять приперся? «Смори, я пришёл, ты теперь чистенький, можно мы вернёмся к тому, как ты мне сосешь?» - Стас громко съязвил. - Сколько раз тебя послать, чтобы ты сюда больше не приходил?

Тираду перебил младший близнец, взяв брата за плечо. В глазах искрило поощрением. Стас удивленно сморщил брови, но в миг все понял, закатив глаза, затем дернул того на небольшое расстояние для уединенного разговора.

- Когда вы, мать твою, успели помириться? - прошипел Стас на брата.

- Долго обьяснять... - прошептал Тимур. - Мы оба тогда облажались, но сейчас решили дать друг другу шанс. Стас... Я думаю, это серьезно.

Стас перевел взгляд на Форстера, который маячил рядом с болтающим Энди, нервно переминаясь с ноги на ногу, потом снова на брата. Неважно, какой выбор не сделал Тимур, он бы безогаворочно поддержал. Если тот будет считать его семьей, то и Стас тоже.

- Понял, - вздохнул он.

- Оставишь нас?

Стас кивнул и направился к выходу, перехватив Энди с коротким «Покурим».

Они остались вдвоем. Тимур подошел ближе и уселся на пыльный диван рядом с аквариумом и расцветшим «Грэгом», постучав в приглашении ладонью по месту рядом с собой. Грэм сел, не долго думая, взглядом уставившись на рыбок, которые лениво кружили в мутноватой воде. Свет из окна падал косо, подчеркивая пылинки в воздухе. Никто не знал, кто начнет первым. Пара секунд и Тимур неловко взял его холодное запястье в свое и стал медленно водить большим пальцем по фалангам. Грэм задержал дыхание.

- Ну, привет, дитя Дикого Запада. Приезжаешь без предупреждения и ждёшь, что все сразу поймут, чего ты хочешь, - нарушил тишину русский, на его лице проступала мягкая улыбка.

- Никто никогда обычно и не понимает, - ляпнул Грэм. - Поэтому чаще приходится рисовать.

Он подадвинулся ближе, опуская голову на его плечо. Мягкое, привычное и долгожданное чувство безопасности.

- Тимур.

- Да?

- Я живу у Артура, - выдавил он наконец. - Уже давно. Меня тогда выселили из квартиры в Бруклине. Я не знал, куда идти. Иногда... мы спим вместе.

Медиативное движение руки прекратилось. Болотные глаза уставились на него.

- Точнее спали! Но теперь уже нет! - выпалил Грэм, как оправдание. - Это было до того, как я узнал, что ты в рехабе, правда.

- Артур... - повторил Тимур. - Бармен из «Подвала»?

- Да...

- Тот, с которым ты тогда... в тот день?

Грэм сглотнул. Отстраниться не позволяла гордость, но и оставаться в объятиях стало невыносимо стыдно. Он медленно выпрямился, убрал голову с плеча Тимура, но не встал с места, просто сидел рядом, глядя в ту же мутную воду.

- Да.

Грэм наблюдал за мимикой Тимура, та выражала страшное ничего. Долгая пауза раздумьев закончилась вердиктом:

- Похуй... Все равно заберу тебя через пять дней от этого эмо с туалетным ершиком на голове, подающим задрыстанное пиво.

Он вещал грубость так спокойно. Что-то странно изменилось в Калинском. Не в плохую или хорошую сторону, просто потерялось, и затаилась буря, уже направленная не на него.

- Ты это... собирай вещи, - добавил он через считанные секунды.

Грэм лишь улыбнулся, для него это звучало так глупо, по-домашнему. Он позволил себе облакатиться на него вновь, требуя ласки. Тимур и не возражал, наоборот обнял за плечи, уткнулся носом сначал в волосы, затем в висок.

- А где мы будем жить? - тихо спросил Грэм.

- Найду место, обещаю.

Выходные дни славились не только родственниками, но и рулеткой, где на пару часов в один из дней их навещал один осуждающий стервятник. И сейчас тот стоял прямо в проеме, в белом халате и зловеще улыбался, наблюдая за картиной.

- Ёб, твою, мать! - выругался Тимур по-русски, испуганно подскачив на месте от неожиданности, увидев это лицо за своей спиной.

- Ну, что, дети кукурузы, нарушаем «правило первого года»? - доктор Хант уверенно подошел ближе, держа руки в карманах. - Прервал что-то важное?

- Да, - бесцеремонно выпалил Калинский.

- Хорошо, я так и задумывал. За мной, - он повернулся спиной, направляясь к кабинету, зная, что за ним обязательно последуют.

Тимур устало выдохнул, подымаясь с места, как тот обернулся, чтобы остановить.

- Не ты. Он, - доктор указал кивком на Грэма.

Форстер удивился, уже хотел возразить. Его спина выпрямилась, возвращая себе привычное высокомерие.

​- Иди, - тихо подтолкнул его Тимур. - Он просто любит слушать звук собственного голоса. Не принимай близко к сердцу.

​Грэм, взвесив все, все же последовал за белым халатом по стерильному коридору. В кабинете, больше напоминающий стандартный офис в бухгалтерии, пахло старой бумагой и дезинфектором. Когда дверь закрылась, Доктор Хант устроился в кресле и жестом указал Грэму на стул напротив.

​- Итак, мистер Форстер, да? - он скрестил руки на груди.

- Да.

- Как вам посещение группы в прошлую среду? - доктор заулыбался, намекая на отсутствие ошибки.

- Отлично. Просто, блять, замечательно, - ответил Грэм с оскалом.

Доктор Хант не менял своего выражения лица. Художник замолчал, отзеркалил его движение - руки на груди. Он ждал проповеди, нравоучения, «ты должен уйти ради его же блага». Но доктор Хант не спешил.

- Ага... - он сделал паузу. - А теперь ответьте на вопрос, мистер Форстер: Что вы будете делать, когда он сорвется?

Грэм почувствовал холодок и как в горле пересохло. Он ожидал всего: обвинений в эгоизме, лекций или запретов на свидания.

- Он не сорвется. Он... Мы дали друг другу обещание, что все будет иначе.
​
- О, - Хант перебил его, всплеснув руками. - Пообещали! Ну, это меняет дело! Так и запишим в историю болезни: «Пациент пообещал». Вы же явно неглупый парень, Грэм. Статистика - сука беспощадная: 80% зависимых срываются в первый же год.

​Доктор медленно покрутился на кресле.

- Обещания зависимого в ремиссии - это инвестиция, у которой обычно нет гарантии. «Надейся на лучшее и всегда готовься к худшему». Зависимоть - это клинические критерии в международной классификации болезней, которые сформировались не просто так. Это не вопрос воли. Это вопрос биохимии. Итак, вопрос остается прежним: Что вы будете делать? Наорете? Уйдете? Поставите ультиматум?

Грэм открыл рот, чтобы ответить, но затем закрыл. Легкий румянец прошелся по коже под этим пристальным взглядом. Повисло долгое молчание. Он не знал ответа.

Доктор Хант взял со стола обычную шариковую ручку и начал вертеть ее в пальцах.

- Послушайте меня внимательно. В наркологии есть одна вещь, о которой не пишут на мотивирующих плакатах в холле. Рецидив - это не крест на человеке, а тоже часть лечения. Но мне искренне интересно, как вы себя поведете.

- Я не знаю, что я буду делать, - наконец дал голос Грэм, честное признание далось с трудом.

- Вы обратитесь за помощью. Не для себя. Для него. Потому что это болезнь, Грэм, как и все остальные.