Глава 14. Выписка
Последние дни в больнице текли медленно и прозрачно, как густой мед. Все было сказано без слов. Бан Чан приходил в палату, они слушали музыку. Иногда он читал ей вслух — не медицинские статьи, а отрывки из романов, которые она, возможно, любила. Иногда просто сидели в тишине, и эта тишина была уже не стеной, а мостом.
Он помогал ей собирать вещи. Аккуратно складывал в сумку немногочисленные личные предметы, которые появились у нее за время лечения: ту самую афишу «Жизели», несколько распечатанных фотографий со спектаклей, блокнот, в который она иногда, преодолевая дрожь в руке, выводила отдельные буквы.
Он не говорил о будущем. Не давал советов. Не напоминал о необходимости продолжать терапию амбулаторно. Все это было в выписке, которую он положил ей в сумку. Сейчас это было неважно.
Утро выписки было солнечным и холодным. Он ждал ее у главного входа, кутаясь в халат поверх уличной одежды. Воздух звенел от мороза и предвкушения.
Она вышла. Не в больничном халате, а в простых джинсах и теплом свитере, с сумкой через плечо. Ее волосы были аккуратно убраны. Она выглядела хрупкой, но не сломанной. Живой.
Они стояли друг напротив друга у стеклянных дверей. Между ними висело все, что они не сказали за эти месяцы. Все взгляды, все моменты понимания, вся та боль и нежность, что родились в стенах этой больницы.
Он протянул ей небольшую картонную коробку.
— Это... — его голос сорвался, и он сгладил горло. — Это все записи. Которые мы слушали. На флешке. Чтобы вы могли... если захотите.
Она взяла коробку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее рука была холодной.
Она открыла рот. Напряглись мышцы ее шеи. Из горла вырвался хриплый, сдавленный звук. Не слово. Еще нет. Но это была попытка. Дар.
Она кивнула. Коротко, ясно. Ее глаза сказали все, что она не могла выговорить. Спасибо. Прощай. Я помню.
Потом она развернулась и пошла. Не оглядываясь. Походка была неуверенной, но решительной. Он смотрел, как ее фигура становится все меньше, пока она не скрылась за углом.
Он стоял еще несколько минут, глядя на пустой тротуар. В кармане халата он сжимал маленький, гладкий камень — тот самый, что когда-то принес ей в палату, чтобы дать тактильное ощущение, отличное от больничных поверхностей. Она вернула его ему сегодня утром, положив на тумбочку без комментариев.
Он разжал пальцы, посмотрел на камень, затем снова сжал его в ладони. Было больно. Было горько. Но в этой горечи была и капля сладости. Надежды.
Он глубоко вздохнул, развернулся и пошел обратно в больницу. К другим пациентам. К своей работе. К жизни, которая продолжалась, унося с собой память о тихой палате под номером 314 и о женщине, которая снова училась говорить, начав с языка танца.