Глава 11. Новый метод
Он вошел в палату на следующее утро без маски. Без плана. Без колонки. В руках он держал папку, но не с медицинскими отчетами.
Юна сидела в своем кресле, отвернувшись к окну. Ее поза была ожидающей — напряженной, как перед боем.
Бан Чан сел рядом, но не слишком близко. Он открыл папку. Там лежали распечатанные фотографии — не медицинские снимки, а афиши балетных постановок.
— Я нашел кое-что, — сказал он тихо. Его голос звучал иначе — без профессиональной скорлупы. — Ваше последнее выступление. "Жизель" в Национальном театре.
Он положил на тумбочку перед ней афишу. Яркие буквы, фотография балерины в позе из второго акта.
Юна не повернулась. Но он видел, как изменилось ее дыхание.
— Критики писали, что ваша тень Жизели была лучшей за последние годы, — продолжал он, глядя на ее профиль. — Особенно в сцене безумия. Говорили, вы играли не безумие, а величайшую ясность.
Он достал следующую фотографию — снимок со репетиции. Молодая женщина с собранными в пучок волосами, смеющаяся над чем-то у станка.
— Ваш партнер, Ким Тэволь, сказал в интервью, что вы всегда...
Он говорил. Не как врач с пациенткой. Как человек, рассказывающий другому человеку о ее же жизни. Он нашел старые интервью, рецензии, закулисные истории. Он говорил о ее первом учителе, о ее любимой роли, о том, как она однажды упала во время спектакля и закончила его на распухшей ноге.
Он не ждал ответа. Не пытался заставить ее что-то повторить или сделать. Он просто... говорил. Возвращал ей ее же историю.
Сначала она не двигалась. Потом — он заметил краем глаза — ее пальцы начали медленно шевелиться, повторяя незаметные па, будто разминаясь. Потом она повернула голову — всего на несколько градусов, но достаточно, чтобы видеть его и лежащие перед ней фотографии.
Он достал программу того самого спектакля. Пожелтевшую, помятую.
— Вы оставили автограф на титульном листе, — сказал он, показывая ей разворот. Там, под названием балета, стоял размашистый, уверенный росчерк. — Со Юна.
Она смотрела на свою подпись. Ее рука дрогнула. Медленно, почти невероятно, она протянула палец и коснулась чернильной линии. Провела по буквам своего имени.
Это длилось всего секунду. Потом она снова убрала руку, сжала ее в кулак. Но в ее глазах... в ее глазах был не лед и не пустота. Там было что-то живое. Что-то неузнаваемое, почти забытое.
Узнавание.
Он не стал настаивать. Не пытался развить успех. Он просто сидел с ней еще несколько минут, глядя на фотографии, потом аккуратно собрал их обратно в папку.
— Я принесу завтра еще, — сказал он, вставая. — У них в архиве нашли запись вашего класса-концерта в академии.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Впервые за многие дни он не чувствовал ни стыда, ни страха. Только странную, тихую уверенность.
Он не знал, поможет ли это ей говорить. Но это помогало ей быть. Быть Со Юной. Балериной. А не просто пациенткой с афазией.
И для начала этого было достаточно.