Глава 8. Признание самому себе
Он поставил «Умирающего лебедя» в её исполнении — ту самую запись, что нашёл в архивах театра. Юна не двигалась первые минуты, сидя с закрытыми глазами. Потом её руки начали медленно подниматься, повторяя каждое движение примы-балерины. Это был не просто жест — это была исповедь. Её пальцы дрожали, когда музыка достигала кульминации, а в конце, на последней ноте, её ладони мягко опустились на одеяло, завершив танец.
Он выключил музыку и вышел, не говоря ни слова. Но в этот раз его шаги были твёрдыми, а в груди горело странное, тёплое чувство. Успех. Прорыв.
В ординаторской он остался один. Вечерняя смена ещё не началась, дневные врачи разошлись. Он сел за свой стол, глядя на тёмный экран монитора. И тогда это накрыло его.
Вспомнилось, как сегодня утром он выбирал музыку для неё. Как пролистывал записи, прислушиваясь к собственному сердцу — что может ей понравиться? Что затронет именно её?
Вспомнилось, как он задержался в её палате на пять минут дольше необходимого после сеанса, просто наблюдая, как она дышит.
Вспомнилось учащённое сердцебиение, когда её пальцы коснулись его руки неделю назад, когда он поправлял подушку.
И самое страшное — вспомнилось, как вчера, проходя мимо цветочного киоска, он на секунду задумался, понравились бы ей ирисы.
Лёд пробежал по спине. Он отодвинулся от стола, как будто его ударило током.
Это не было профессиональным интересом. Профессиональный интерес — это когда ты изучаешь историю болезни, подбираешь терапию, радуясь успехам пациента. Это — рационально. Это — протокол.
То, что он чувствовал, не имело ничего общего с протоколом. Это было личное. Глубоко, непрофессионально личное.
Его охватила паника — стремительная, удушающая. Он чувствовал стыд, жгучий и кислотный, разъедающий изнутри. Он, доктор Бан Чан, позволял себе... что? Испытывать симпатию? Привязанность? К пациентке? К женщине, которая находилась в абсолютно уязвимом положении, которая зависела от него?
Это было неприемлемо. Это было нарушением всех правил, устных и письменных. Это было предательством его профессии, его клятвы.
Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как горит кожа. В ушах стоял гул. Он пытался найти оправдание. Усталость. Эмоциональное выгорание. Да, конечно, выгорание. Это оно. Не более того.
Но глубоко внутри, в том месте, где прячется самая неприглядная правда, он знал. Он знал, что это не выгорание. Это было что-то другое. Что-то тёплое, живое и оттого вдвойне запретное.
Он встал, подошёл к раковине в углу ординаторской и умылся ледяной водой. Вода стекала за воротник халата, но не могла смыть стыд. Он посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное, с широко раскрытыми глазами. Врач, переступивший черту.
— Так нельзя, — прошептал он своему отражению. — Так нельзя.
Он должен был остановиться. Взять себя в руки. Вернуться к профессиональной дистанции. Он должен был.
Но когда он закрыл глаза, он снова увидел её руки, танцующие в луче вечернего солнца. И его сердце снова сделало ту же предательскую, болезненную загогулину.