Глава 7. Немая исповедь бабушке
Пансионат «Серебряная ива» встретил его привычной тишиной, пахнущей лавандовым освежителем и тушёной говядиной из столовой. Бан Чан шёл по коридору, отбивая каблуками чёткий ритм, который растворялся в гулкой пустоте. В руке он сжимал пакет с мандаринами — яркими, как маленькие солнца в серости осеннего дня.
Дверь в комнату 27 была приоткрыта. Он вошёл, как всегда, с улыбкой, которую загодя подготовил где-то на подъезде к пансионату.
— Бабуля, я пришёл! — его голос прозвучал неестественно громко в тихой комнате. — Смотри, какие мандарины принёс. Твои любимые.
Женщина в кресле у окна медленно повернула голову. Её глаза, когда-то такие же тёплые и живые, как у него, смотрели сквозь него, словно он был пятном света на стене.
— Я сегодня одного пациента видел, — начал он, садясь рядом и принимаясь чистить мандарин. Пальцы сами знали движения. — С инсультом. Молодая ещё. Не говорит совсем.
Он рассказывал. Говорил о Юне, о музыке, о пальцах, танцующих на одеяле. Говорил о своём замешательстве, о своей растерянности, о той стене, которую он не мог пробить. Слова лились рекой — профессиональные термины, смешанные с личными сомнениями. Исповедь, которую он не мог позволить себе ни в больнице, ни дома, выливалась здесь, перед женщиной, которая не понимала ни слова.
— Я не знаю, что делать, бабуля, — его голос дрогнул. Он умолк, глядя на её руки — тонкие, почти прозрачные, лежащие на подлокотниках. — Я не знаю, как до неё достучаться.
Она смотрела в окно, где качались голые ветки старой яблони. Её губы шевельнулись.
— Уроки надо делать, — прошептала она ясно и чётко. — Мама придёт, проверит.
Вот и всё. Её мир сузился до размеров детской комнаты, до домашнего задания, до ожидания матери, которая давно уже стала старше её самой.
Что-то внутри Бан Чана надломилось. Острая, режущая боль, острее, чем когда-либо. Он чувствовал себя так, словно говорил в глухую, бетонную стену, и эхо его собственных слов возвращалось к нему ударом в грудь.
Он закрыл глаза, сглотнув ком, вставший в горле. Все слова, все тщательно подготовленные фразы, все попытки достучаться — всё это было бесполезно. Бессмысленно.
Он медленно, почти обессиленно, протянул руку и накрыл своей ладонью её руку. Её кожа была прохладной и тонкой, как папиросная бумага.
Он замолчал. Перестал пытаться что-то объяснить, что-то рассказать. Он просто сидел. Дышал. Чувствовал под своей ладонью хрупкость её костей. Слушал тиканье часов на стене и шуршание шин за окном.
И тогда произошло чудо. Не громкое, не заметное. Её рука под его ладонью чуть расслабилась. Напряжение, которое он всегда чувствовал в её плечах, чуть спало. Она не посмотрела на него, не узнала. Но её дыхание стало глубже, ровнее. Она перестала бормотать о уроках. Она просто сидела, и он сидел с ней, в тишине, которая больше не была пустой или неловкой. Она была наполненной. Мирной.
Он просидел так, может быть, десять минут. Может, двадцать. Время потеряло значение. Когда он наконец поднялся, чтобы уходить, его ноги были ватными, а в душе царил странный, непривычный покой.
Он шёл по коридору пансионата, и в голове у него звучало эхо того молчания. Он думал о Юне. О её молчании, полном ярости и боли. О молчании бабушки, умиротворённом и отрешённом. И он понимал. Понимал, что все эти дни он пытался заставить Юну говорить на своём языке, в то время как нужно было просто научиться слушать её молчание. Присутствовать в нём. Как он только что присутствовал здесь.
Сила была не в словах. Сила была в этом. В простом, человеческом, молчаливом присутствии. В возможности разделить тишину, не пытаясь её разорвать.