Глава 4. Первый ключ
Бан Чан задержался допоздна, заполняя историю болезни пациента из 309-й палаты. Бумаги расползались по столу, цифры и симптомы путались в голове. Он потянулся, костяшки пальцев хрустнули от усталости. В отделении стояла непривычная для дня тишина — только мерный гул системы вентиляции и чьи-то приглушенные шаги в коридоре.
Он вышел из кабинета, решив пройтись перед тем, как отправляться домой. Путь лежал мимо палаты 314. Дверь была приоткрыта — медсестра, видимо, забыла закрыть после вечернего обхода.
Из соседней палаты доносилась музыка. Старый радиоприемник играл что-то классическое, похожее на Шопена. Бан Чан замедлил шаг.
Он бросил взгляд в палату. Юна сидела на кровати, выпрямив спину, как струна. Ее пальцы лежали на шершавой больничной простыне и двигались.
Сначала он подумал, что это тремор — обычное дело у неврологических пациентов. Но нет, движения были плавными, слишком плавными для непроизвольного дрожания. Пальцы вычерчивали в воздухе дугу, замирали в изящном изгибе, складывались в фигуру, которую он когда-то видел в театре. Потом другая рука повторила то же самое движение, словно в зеркальном отражении.
Ее лицо было повернуто к окну, где уже давно стемнело, губы плотно сжаты. Но пальцы танцевали. Они скользили по поверхности одеяла, поднимались в немом па, снова падали, описывая невидимые окружности. Музыка из соседней палаты стихла, сменившись шепотом диктора. Пальцы остановились. Она сжала их в кулаки так крепко, что костяшки побелели.
Бан Чан стоял в коридоре, не двигаясь. Потом медленно отошел от двери, прошелся до конца коридора и обратно. Зашел в ординаторскую, налил себе воды. Рука дрожала, и вода расплескалась на стол.
На следующий день он принес небольшую беспроводную колонку. Вошел в палату 314 без обычной улыбки, без приветствия. Поставил колонку на тумбочку, отодвинув стакан с водой. Включил тот же вальс, что слышал вчера.
Юна не посмотрела на него. Но когда заиграли первые аккорды, ее плечи напряглись, шея вытянулась. Через две минуты ее указательный палец начал слегка покачиваться в такт. Потом присоединился средний палец, безымянный. Они вычертили ту же дугу, что и вчера, но теперь движения были более уверенными, почти осознанными.
Бан Чан просидел в палате десять минут. Он смотрел в окно на грязно-серые больничные стены, но видел отражение ее рук в стекле — призрачный танец в полумраке комнаты. Когда вальс закончился, он встал и вышел, не сказав ни слова.
В ординаторской он снова налил себе кофе. На этот раз рука дрожала так сильно, что кофе расплескался на стол, оставив темное пятно на медицинской карте. Он вытер лужу салфеткой, смял ее в комок и бросил в урну. Сегодня ему предстояло посетить бабушку. Он несколько раз сжал и разжал кулак, глядя на свои собственные пальцы.
Потом открыл компьютер и начал искать. Он вводил в поиск названия балетных произведений, скачивал аудиозаписи, составлял список. Он не пытался понять, почему ее пальцы двигались. Он не задавался вопросом, что это значило. Он просто искал больше музыки.
Когда он уходил из больницы, в его телефоне было загружено три часа классической музыки. Он шел по вечерним улицам и не слышал городского шума. В ушах у него звучал вальс, а перед глазами стояли те самые пальцы, танцующие на шершавой простыне.