Ливень

За несколько дней до планируемой выписки с Саске и его семьёй была проведена беседа. Цунаде, как оперирующий хирург, дала первичные рекомендации по восстановлению и уходу, не забыв упомянуть и о запретах, которых оказалось больше, чем того, что парню было разрешено. Тонкостей было немало: как правильно присаживаться, как переодеваться, как принимать ванну, чем питаться, как пить прописанные препараты. Слушали её, впрочем, только мать пациента и его старший брат. Сам же Саске безвылазно прожигал часы где-то в глубине своего сознания, игнорируя всё, что его окружало. Взгляд у него был пустой, стеклянный и неподвижный, но при этом как будто чернее, чем раньше. Что-то было у него на уме. Что-то такое же мрачное, но Учиха этим ни с кем не делился. Он погряз в какой-то ведой исключительно ему мысли и погрузился в неё целиком. Вот уже как неделю он необычайно тих и подозрительно спокоен. Не огрызается на персонал, не спорит, не сопротивляется. Разве что на водных процедурах у него по-прежнему случались панические припадки.

Указания были даны, и Цунаде с чистой совестью могла передать дальнейшее дело в руки реабилитологов. Почти...

Они вышли из палаты, и хирург, пользуясь случаем, пока старший брат пациента ушел прогревать машину, обратилась к женщине:

— Микото, можно вас на пару слов, — вопреки профессиональной вежливости, Цунаде не постаралась придать своей интонации вопросительности, кивком намекая идти за ней.

Микото секундно замешкалась, но затем зашагала следом, не сводя с той затравленного взгляда. Они свернули с основного коридора в тупиковый закуток, где располагалась одинокая дверь, ведущая в кладовку уборочного инвентаря. До кабинета не пошли - далековато, да и незачем. Основной целью Цунаде было исключить вероятность того, что Саске не в срок подслушает пока что ненужную ему информацию. Он хоть и с виду безучастный ко всему происходящему вокруг, но отнюдь не глухой, и его непредсказуемость еще никто не отменял. С таким стоит быть осторожнее.

Грядущий разговор грозил назреть ещё с первых дней поступления пациента в медицинский центр, но подходящего момента не выпадало. Тему, всплывающую то в ординаторской, то в коридоре недалеко от палаты, то в больничной столовой, постоянно откладывали, всё решая, как удачнее к ней подступиться. Это было проблематично: самый младший из Учих ранее на любое слово врачей реагировал буйно, а до невозможности впечатлительная мать своей охающей и ахающей предобморочной реакцией подкрепляла его и без того бурное и агрессивное поведение. На первых этапах откровенничать с этими двумя было чревато. Из всего семейства только старший брат парня вселял уверенность в то, что беседа пройдёт без оказий, однако поставить в известность лишь Итачи, исключая при этом родителя несовершеннолетнего пациента, медики не имели никакого права: ни законного, ни этического. Потому им оставалось ждать наиболее удачного случая, когда ключевые стрессовые события, операция и первичная реабилитация после неё, окажутся позади.

И момент-таки настал. Тянуть дальше было уже попросту некуда. Выписка не за горами, результаты последних обследований не выявили негативной динамики, да и Саске смолк - всё это оказало успокаивающий эффект на его родню, подготовив для Цунаде более-менее подходящую почву.

— Микото, послушайте, — начала она аккуратно. - За свою практику я много каких пациентов повидала. В том числе и «особенных».

— Прошу прощения?..

Не ожидая от хирурга такой подводки, Микото растерянно нахмурилась, недоумевая. Со сдвинутыми к переносице бровями она ещё сильнее напомнила Цунаде её угрюмого пациента. Сын в целом был крайне похож внешне на мать. Видно, отцовские гены в нём даже не пытались. Впрочем, откуда ей знать, как тот выглядит? Отца мальчика она и в глаза-то за эти два месяца не видела. То ли нет его, то ли на работе пропадает, - в это врач не лезла, ибо не её это дело. Так, просто подметила для себя, что среди навещающих Саске в основном одни и те же лица: мать, брат и громкий белобрысый парнишка. Общих с Учихами черт у последнего не наблюдалось, из чего женщина пришла к выводу, что визитёр приходится парню приятелем. Вероятно, единственным. Это в купе с прочими «признаками» укрепляло убеждение Цунаде в её догадках. Не отвлекаясь на объяснения, она продолжила:

— Информацию об этом и медицинской книжке Саске я не нашла. Подскажите, в детстве он не проходил никаких тестов? Может, ваш педиатр советовал вам что-нибудь?

Любопытство хирурга укоренило поселившийся в душе Микото страх за сына, здоровье которого казалось ей донельзя хрупким и нежным, подобно ранимому цветку, чьи лепестки могут сорваться и опасть от малейшего дуновения ветра. Он ведь у нее такой худенький, такой бледный, такой слабенький. Плечи женщины напряглись, а голосок, и без того тоненький и уставший, получился еще более жалостливым, чем обычно:

— Нет... нет, ничего такого. У Саске всегда было хорошее здоровье, и у нас не было жалоб.

— Но странности в поведении были уже тогда, верно? — твёрдо заявила Цунаде, для приличия всё-таки уточнив, хотя ответ ей был заведомо известен.

Конечно, признать такой диагноз у своего ребёнка было бы сложно любому родителю, и она это прекрасно знала. Для всякой любящей матери ее ребёнок самый лучший, самый красивый, умный. Самый особенный... но совсем не в том смысле, на который она как можно тактичнее намекала.

Мать пациента затихла, не удосужившись подтвердить теорию хирурга даже кивком. Её взгляд помутнел, видать, от раздумий. Цунаде была уверена в том, что Микото занята вспоминанием того, на что прежде не обращала внимания или попросту не хотела обращать. Все эти годы она не могла этого не замечать... Его редкую инициативу подать голос первым. Его почти всегда одинаковый, словно бы отсутствующий, пялящийся куда-то сквозь взгляд. Моменты, когда её не по-детски спокойный сын с холодным равнодушием игнорировал других детей, их игры, их лепет. Моменты, когда даже ей, родной матери, было трудно установить с ним нормальный человеческий контакт. Саске всегда выполнял её просьбы, откликался на имя, реагировал, но как-то выученно, из долга и правильности. Будучи неглупым мальчиком, он быстро уяснил, как надо себя вести, чтобы влиться в общество себе подобных и суметь существовать в нём без неудобств. Но за зазубренными вынужденными поступками не было никакого произвольного продолжения. Никаких сторонних разговоров, никаких действий. Он выполнял требование, а затем вновь пропадал в себе, и весь окружающий мир для него исчезал. Оставь его одного дома без предупреждения, он и не заметит, что что-то поменялось. Саске не скучал наедине с собой и всегда находил себе занятие. Много читал, но о чём?.. Детям свойственно в красках, с восторгом, с огнём в глазах без умолку тараторить друзьям и родне о своих увлечениях. Но с Саске никогда такого не было. Он не делился своими впечатлениями. А были ли они у него вообще?.. Были ли у него какие-нибудь планы? Были ли мечты? Не навязанные шаблонами, а наивные, мелкие и, быть может, даже глупые, присущие всем людям? Микото не знала, но хотела надеяться, что были. Сколько раз она слышала хвалебные отзывы от других матерей о том, какой её мальчик послушный и тихий: не носится с криками и воплями, не дёргает с постоянным «Мам!», не разбрасывает вещи, не осыпает кучей «Почему это, почему то», а мирно сидит, читает, думает о своём.

«Философом, наверное, вырастет!» - говорили ей, когда он еще ходил в детский сад.

Тогда женщина, как и все, объясняла поведение Саске его характером. Не всем же детям стоять на голове с утра до ночи. Рождаются же иногда уникумы.

— Возможно, что причиной всему послужила авария. Это распространённое явление, когда в результате сильного пережитого стресса человек становится менее эмоционально устойчивым, а мы говорим ещё и о подростке с неокрепшей психикой, — предположила Цунаде, но сама в эту гипотезу мало верила, хотя она изучила проведённое ещё осенью МРТ пациента, и то выявило у него незначительные отклонения от нормы.

Вряд ли корень всех зол крылся в повреждениях, вызванных автокатастрофой, но и их необходимо было держать под врачебным контролем. Беседы на эту тему уже прежде велись, и сейчас по кругу поднимать тему хирург не намеревалась. Пока мать пациента не успела уйти в отрицание напрашивающегося диагноза, удобно для себя отыскав все объяснения в аварии, Цунаде настоятельно посоветовала:

— Не мне ставить диагноз, всё-таки это не мой профиль, но на вашем месте я бы позволила, чтобы наш психиатр провёл с Саске пару тестов. Это бы помогло нам в выборе самого оптимального подхода к его реабилитации для более удовлетворительного результата.

Микото слушала её, опустив глаза в пол. С её сыном вновь было что-то не в порядке.

Ее маленький мальчик... Нет для родителя большей боли, чем боль собственного ребёнка. Каждая его рана хуже собственной, каждая слезинка тяжелее удара, каждый вскрик как сигнал к защите. Это неразрывная связь, возвышающаяся над любыми другими инстинктами. Это бесконечное, бескорыстное стремление отдать все самое лучшее и самому стать лучше ради кого-то. Это то, чего не передать и миллионом слов тем, у кого нет своих детей. Понять такое возможно лишь на личной практике. Пережив однажды, теряешь дорогу назад... И не хочешь возвращаться обратно. Любой любящей матери знакомо это чувство: с той секунды, как впервые берёшь своего ребёнка на руки, весь огромный мир начинает вертеться вокруг совсем ещё крошечного него, а его вздох, первый и последующие, становятся самыми важными и желанными звуками. Материнское сердце Микото изнывало и обливалось кровью, когда ее сын подвергался череде медицинских процедур. Его испуганное дёрганье и оглушающие душераздирающие вопли отпечатывались в памяти женщины и мучили ее в кошмарных снах. Не было чувства страшнее той беспомощности, что она испытывала от того, что не имела сил забрать все горести сына, все его недуги, все его страдания себе. Как много бы она отдала за то, чтобы у ее сына все сложилось иначе, счастливее... Все бы отдала, не колеблясь. Пошла бы на любую сделку, хоть с Богом, хоть с самим дьяволом. Хотелось бы ей оградить свое дитя от любого ненастья, прикрыть ладонями, спрятав от ветра, окутать теплотой и заботой, чтобы ее драгоценный цветочек вновь сумел расцвести. Что угодно, лишь бы ему полегчало... С его согласия или без него.

— Ну так что скажете?

***

Наруто всплеснул руками, открещиваясь от протянутого листа, как будто тот нёс за собой смертельное проклятие, стоило только прикоснуться.

— Да вы чё!.. — воскликнул он, торопливо замотав головой. — Я не могу! И не просите!

Ошалевшим взглядом он смотрел то на Цунаде, то на незнакомую ему женщину в похожей медицинской форме, но эта вторая была значительно моложе и в очках. Обычная медсестра или ординатор, по-видимому, или чёрт их разберёт, Узумаки не разбирался, а потому обозначал всех для себя одинаковым и понятным словом - врач.

— Наруто... — вздохнула Цунаде, намереваясь внести ясность, что почём, и тем самым несколько сбавить градус напряжения парнишки.

Однако тот не спешил слушать, недоверчиво отступая на шаг назад. В понимании Наруто, ему пытались подсунуть такое, что неизбежно принесёт кучу проблем, которых у него без этого хоть ковшами загребай. И вроде бы незачем врачам его подставлять, это даже на слух воспринимается как бред, а вроде и попахивает сомнительной затеей. Ещё и бумажка эта, как контракт с дьяволом, вкупе с уговорами медиков. Он снова отрицательно завертел головой, кладя ладонь на грудь, неосознанно защипнув ткань толстовки.

— Вы поймите, — почти извиняющейся интонацией произнёс омега. — Я для своей семьи ну вот вообще не подарок, а если я скажу, что меня ещё и на беседу с психиатром отправляют в вашем новомодном центре, матушка ж окончательно поседеет.

С его перспективы всё было именно так.

— С психологом. Не с психиатром, — поправила его девушка в очках.

— Да один хрен! И почему вообще я? Это Саске тут конченый, — парировал Узумаки, указывая куда-то вглубь больничного коридора, вероятно, намекая на палату с упомянутым Учихой.

— Юноша, полегче в выражениях, — строго упрекнула его Цунаде, и на ее постаревшем лице образовались новые морщинки от нахмуренных бровей. Возраст непреклонно брал свое, несмотря на очевидно проводимые женщиной косметические процедуры.

— Наруто, — обратилась девушка помоложе, в чьих руках и был злосчастный лист в файле. Ее голос был мягкий, заискивающий. Она, совсем еще молодая, не огранённая опытом работы со скандальными пациентами, лебезила перед Наруто, как перед воспитанником детского сада, ненарочно завышая интонацию. — Как бы это так сказать... Твой друг «особенный».

— Знаю я, — хмыкнул Узумаки, отмахнувшись рукой. — Я с этих его «особенностей» в ауте каждый раз как в первый раз.

Парнишка расслабленно завёл руки за голову и потянулся, задрав голову к потолку, жмурясь, как сытый и довольный кот. Вальяжность и будничность ив поведении давали понять, что откровение медиков его ни капельки не впечатлило. Он полагал, что те имеют в виду противный нрав его истеричного приятеля. А ему ли не знать о нём? Учиха то молчит часами без движения, переваривая в себе известные лишь ему мысли, то устраивает дебош. То хорошее у него настроение, то паршивое, и переключается оно по щелчку пальцев. То нравится, то не нравится. Порой он упрямый, что хоть об стенку лбом бейся, а иногда с уступками идёт на компромисс. Контактирование с ним - игра в рулетку, и, как правило, посторонним в ней не везло, а в особенности врачам, для которых у Саске всегда была припасена пара ласковых. Да, несколько неуравновешенный, странный, местами неблагодарный, привередливый, грубый, неуважительный, сварливый и эгоистичный. Не пай-мальчик, каким он был большую часть жизни. Ну вот такой он теперь, что ж поделаешь. Блондин с этим уже смирился.

Но Цунаде без церемоний опровергла его предположение:

— Нет, Наруто, ты не понял.

От того, как она произнесла это, желание сводить все фразы к глупым шуткам моментально испарилось. Узумаки медленно повернулся. Взгляд его посерьёзнел, руки опустились по швам.

— В плане?

— У нас с коллегами возникло подозрение насчёт Саске. С разрешения его матери мы провели несколько тестов, — подхватила мысль хирурга вторая в очках. — Они выявили, точнее подтвердили у него расстройство аутистического спектра, — и пускай она силилась сохранить голос нейтральным, нотки неуспокаивающего сочувствия всё равно просачивались между строк.

Непрошеная жалость вызвала в груди сердитое жжение, но прежде чем Наруто рявкнул что-нибудь заступническое, он вдруг осознал, что понятия не имеет, о чем речь.

— Чьего спектра? — непонятливо пробурчал он, наверняка выгядя законченным идиотом в глазах медицинского персонала.

Однако, только парнишка задал вопрос, как ответ сам пришёл к нему на ум. Может, учился он, дай Бог, на тройки, но словообразовательная цепочка худо-бедно сложилась в его голове, и так, зацепившись за знакомое слуху «аутистическое», звено за звеном он вышел к точно известному ему слову, которым и он дразнился в школе, в классе четвёртом или пятом, и его дразнили. Аутист. У малолетней шпаны сие обзывательство использовалось при спорах или драках с той же частотой, что и «даун» или «идиот». В те годы ничего из этого в их трактовке не имело связи с реальными значениями, обозначающими медицинские диагнозы, но здесь и сейчас, в этом чёртовом центре, «аутист» для Узумаки прозвучало совершенно иначе, не как несмышлёная детская издёвка. Непрошеная фантазия наполнила его мысли разными уродцами с крошечными поросячьими глазками на большелобом лице, не отражающими никакой осмысленности. Тут же вспомнилось все, что он представлял и думал о таких «особенных» людях: слюни, стекающие по подбородку; смазанная речь, кривоватые движения, нарушения мелкой моторики, разные тики и дёрганья, расстановка предметов в один ряд и прочие непродуктивные однообразные действия; истерики ребёнка, навечно застрявшего в доразумном возрасте. Всё это никак не сочеталось с Учихой и в отношении него звучало как несусветная чушь, оттого Наруто взглянул на врачей ещё недоверчивее, чем пару минут назад.

— Да ну нет, — почти насмешливо просипел он, но не дрогнувшие лица Цунаде и ее коллеги не дали ему расслабиться.

Уголки губ омеги изогнулись в нелепой защитной улыбочке.

— Нет, — повторил он, ведя плечами и начиная нервно переминаться от внутреннего ступора и неспособности как-то обработать и принять полученную информацию. — Нет. Это явно ошибка. Саске, конечно, придурок, но... но не дебил. Да вы вообще его оценки видели? Он был лучшим в классе, а то и в целой школе. Он точно не из этих.

— Обязательное умственное отставание - это лишь стереотип, Наруто. У людей с аутизмом встречается как средний, так и очень высокий уровень интеллекта. Всё индивидуально, нет какого-то общеобязательного списка критериев, по которым ставится диагноз. У кого-то нестандартное поведение проявляется очевиднее, и в таком случае расстройство проще определить по классическим признакам. Но у Саске оно имеет более скрытый, атипичный характер. За счёт этого он самостоятельнее, приспособленнее. Да, у него есть некоторые коммуникативные проблемы, но для него это скорее не сложность, а неудобство из прихоти. Его реакция на раздражители бывает острой, но при необходимости Саске без труда может нормально общаться. Он всё прекрасно понимает и осознаёт, его восприятие мира мало чем отличается от обычного. Аутизм - это не патология, которую нужно лечить, а особенность развития. Твой друг не болен, просто он чуточку другой.

Фразы девушки в очках казались заученными, видать, не впервой ей приходилось тараторить заготовленную заранее речь. Лишь тогда Наруто догадался прочесть бейджик, как он думал, ординаторши. Ошибся. На тонком прямоугольнике металла, помимо принятого символа медицины - чаши со змеёй, были выгравированы фамилия, имя и отчество, на которые парнишка не обратил внимания, а также занимаемая должность. Клинический психолог. То-то она так складно щебечет. От её приторно-сладкой манеры речи Наруто подташнивало. Она как будто бы изо всех сил старалась сгладить стыки, чтобы он не расстроился. Мол, диагноз - не приговор. Наверное, так и есть. Не психопат, и на том спасибо. Но Узумаки задумчиво потускнел, бестолково разглядывая швы на полу. В медицинском центре народу было достаточно, и в палатах, и в коридоре, но омега словно полностью оглох, и всё вокруг него затихло. Навалилась какая-то ватная слабость. Часть его отказывалась мириться с врачебными утверждениями, но вторая уже переживала дополненную сведениями действительность.

Под рёбрами защемило от понимания и... стыда. Наруто не рассчитывал его испытать сегодня, но как иначе? Сколько он цеплялся к Саске за его отчуждённость и неулыбчивость? Он же всё детство лез к нему, донимал, впутывал в неприятности, говорил, что у того «вечное лицо кирпичом», и сам же бесился с этого. Чуть ли не каждый день он доводил Учиху до психов и драк. Он завидовал, трепал тому нервы, обвинял его и высмеивал за не эмоциональность. Забавлялся с его перекошенной от злости гримасы, как с карикатурной картинки. Довести Учиху до точки кипения было для Узумаки весёлой игрой, цель которой - всевозможным пакостями нарушить душевное равновесия соседского мальчика, что был слишком уж апатичным скучным занудой и не вписывался в рамки приемлемого для Наруто. Если ему удавалась сорвать с наглой Учиховской физиономии эту «маску завсегдатого равнодушия», он испытывал чуть ли не гордость за себя. Вот уж точно молодец, спровоцировал срыв у больного парня. Конечно, Наруто мог бы себя утешать тем, что он не знал, что он был глупым хулиганистым мальчишкой, что делалось это от скуки и собственного одиночества, но только приведённые доводы никак не усыпляли запоздало разыгравшуюся совесть. И пускай врачиха в очках распинается, пытаясь доказать ему, что это не болезнь, это болезнь. И не то что Саске не нужно лечить - это просто невозможно вылечить. Новые мозги не купишь, а те, что ему достались при рождении, работают неправильно. Его характер, повадки, привычки, да даже интересы - все продиктовано нарушениями. Так было всегда и так будет всегда. Саске никогда не ощутит эмоциональную палитру во всей её полноте, прикосновения навсегда останутся для него чем-то неприятным, а чужое присутствие ему никогда не будет комфортнее уединения. К нему никогда не приблизиться, не породниться с ним полностью. Незримую дистанцию, конечно, можно подсократить, но не преодолеть. Его друг, первый и последний, болен во всей своей сути. Он не будет здоровым ни сегодня, ни завтра — никогда. Никогда он не будет нормальным.

«И плевать...» — отчётливо ёкнуло в сердце.

Что поменялось? Что изменилось от сего «открытия»? Да ничего, собственно. Это всё тот же Учиха, с которым он знаком всю жизнь. Помимо старших, Саске был единственным, кому хотя бы сколько-то было на него не всё равно. И пусть хоть калека, хоть аутист, даун, невротик, истерик или психопат — Наруто с величайшей ясностью, какую вообще когда-либо испытывал, знал, что никакой диагноз не побудит его отвернуться от него. Не после всего... Им так много ещё предстоит пройти, и всем своим существом парнишка желал быть рядом: и в успехах, и в неудачах. На всём том предстоящем неописуемо долгом пути выздоровления он хотел быть рядом. Это непонятное даже ему самому желание зрело и крепло в нём всё сильнее при каждом взгляде в нечитаемые чёрные глаза... Со дня аварии в тех поселилась какая-то бескрайняя, тоскливая, болезненная пустота, и часть её, увы, успела поселиться и у Узумаки в душе. Назад не отступить — он уже давно пропал...

Переваривший слова врачей парнишка зыркнул на них твёрже, без отрицания и ступора.

— А от меня-то вы что хотите? — резонно поинтересовался он и оказался прав в том, что очкастая его к чему-то плавно подводила.

Молоденькая женщина не стала вилять вокруг да около, приступив к объяснениям:

— У таких людей, как Саске, есть свои точки опоры, которые поддерживают их эмоциональное равновесие. Это может быть какая-нибудь памятная вещь: игрушка, фотография, да хоть кружка или одеяло. Сам объект может быть чем угодно, но главное, что у человека с аутизмом возникает особая эмоциональная связь или ассоциация с ним. И не всегда это предмет. Порой точкой опоры выступает даже другой человек.

Тут-то до Наруто начало доходить, что к чему, и он машинально опустил взгляд на лист в руках Цунаде: письменное согласие на общение с мозгоправом.

— Врачи нашего центра многократно подмечали, что твоё присутствие положительно влияет на Саске. Он становится куда разговорчивее и спокойнее.

— Что-то я сомневаюсь. А хотя... — сам себя осёк парнишка.

В чём-то медик была права. Для Учихи он частенько выступал поводом закатить глаза и огрызнуться, да и пиздились в прошлом они нещадно, кувыркаясь по полу и выдирая друг у дружки клочья волос. Но в то же время в его компании Саске был сосредоточеннее. Да, он всё также впадал в раздумья, но оставался где-то на границе мыслей и действительности, краешком следя за тем, что происходит в реальном мире. Наверняка всё потому, что из них двоих именно его приучили быть старшим и ответственным. Он привык присматривать за шебутным Узумаки, а когда на твои плечи с юных лет падает столь непростая задача, пропасть под шквалом эмоций, растворившись в них без остатка, никак нельзя. Тумблер в голове брюнета щёлкал и переключался с неуравновешенного недотроги до добросовестного надзирателя, чтоб он был готов среагировать, если вдруг что-то пойдёт не так, а с Наруто «что-то не так» приключалось каждый день. То ему зуб в драке выбьют, то с забора он упадёт, расшибив в кровь колени о тротуарную плитку; то надумает податься в самый неблагоприятный район их городишки — тут уж не до истерик. Как бы мерзко Учихе ни было, как бы его ни корежило, как бы он ни сердился и ни мечтал оттесниться ото всех, какая-то его часть всегда работала на сохранение рациональности и самообладания. Как рефлекс. Если рядом Наруто, то он обязан быть взрослее него. Навязанный долг въедался в подсознание альфы и с годами стал от него неотделим. Это такая же его суть. Его роль.

— Саске уже сообщили?

— Парень не дурак. Догадался, на что его проверяют, когда мы его тестировали.

Про себя парнишка подумал, что зря они это затеяли без него. Гонца с плохими вестями убивают, а Учиха и так не в духе. Будь он рядом, может, как-нибудь бы сгладил углы.

— Шуму, наверное, было? — губ блондина коснулась невесёлая ироничная усмешка.

— Нет, ко всеобщему удивлению, — развенчала его уверенность Цунаде. — Отреагировал равнодушно. Ничего не сказал.

Блондин моргнул и озадаченно переспросил:

— Ничего?

— Абсолютно.

— Саске сам себе на уме в последнее время. Не знаю, услышал ли он нас вообще.

— Услышал, — не колеблясь отрезал Узумаки. Такое мимо ушей брюнет бы ни за что не пропустил.

— С нами на контакт твой друг не идёт, как бы мы ни пытались его растормошить. Молчит как рыба, в глаза не смотрит, бороздит мысли, — с долей досады за бесполезность своей компетенции вздохнула психолог. Однако голос её живенько вернулся к прежним приторным тонам. — Но с тобой нам бы удалось вытянуть из него несколько слов. К тому же вы общаетесь, он многим делится с тобой. Это бы помогло нам оценить его состояние.

Парнишка тут же нахохлился и ощетинился. Ладони его рефлекторно сжались в кулаки.

— Вы ж из меня подсадную крысу делаете... — с обидой разочарованно пробормотал он. — Я пас, — сурово и бескомпромиссно добавил Наруто. — Саске, конечно, тот ещё фрукт, но... Я им дорожу. И мне всё равно, расстройство у него там или что...

— Не спеши с выводами, — Цунаде положила наманикюренную руку на юношеское плечо.

— У нас одна цель — поставить твоего приятеля на ноги. И ты можешь в этом помочь. Это не предательство, а содействие.

Гладко стелили, ничего не скажешь... Взвесив за и против, поломавшись с минуту, блондин придушенно рыкнул и грубовато отобрал у очкастой шелестящую файлом бумажку.

________

Дверь в палату приоткрылась, но Саске обернулся, только когда услышал знакомый голос.

— Привет, — просочился внутрь Узумаки.

Брюнет встречно не поздоровался, пропуская эту часть диалога:

— Тебе рассказали?

— Мне пытались что-то растолковать, но ты ж меня знаешь, я не шарю за медицину.

Извиняться за грехи прошлого Наруто не стал, опасаясь подчеркнуть то, что выделять явно не стоило.

— Не относись ко мне иначе. Брат и мать будут, а ты...

— И не подумаю, — задиристо шмыгнул парнишка. — Много чести — по-особенному относиться к твоей ворчливой заднице.

В отместку на свою придурковатую ухмылку язвительного комментария от приятеля блондин не получил.

***

К возвращению Саске домой Узумаки с Микото готовились основательно. То была не просто генеральная уборка, а капитальная утилизация алкоголя и всех его следов. Свободный в своей безработице Фугаку устраивал непрекращающиеся «чаепития», попутно оставляя за собой не только батареи пустых бутылок, но и забродивший шлейф. Гремя звенящими мусорными пакетами, Наруто по ходу сбора подмечал, как на пару с когнитивными способностями у главы семейства скоротечно угнетались вкусовые предпочтения. Его избирательность топилась на дне рюмки. Если ранее тот был падок на дорогой коньяк или виски, то ныне пиявкой присасывался к любому горлышку, главное, чтоб на этикетке указывался градус не ниже сорока, а уж остальное не столь важно. Дорогое, дешёвое, шотландский скотч или обычная водка — Узумаки полагал, что Фугаку в принципе уже без разницы, ведь с учётом того, сколько тот в себя вливал, его вкусовые рецепторы давно должны были атрофироваться. Кажется, ещё немного, и он вовсе перестанет заморачиваться, став разводить аптечный спирт водой из-под крана, а может, и так сгодится, без «лишних примесей».

Выкинуть мусор — меньшее из двух зол. Вытравить вонь было труднее всего. Блондин распахивал окна настежь, проветривая дом не один час. На пару с тётушкой он до красноты пальцев щёточкой тёр ковры, диван и кресла, драил ламинат тряпкой и протирал стены салфетками из микрофибры. К сожалению, тошнотворный запах перегара очень въедливый и хорошо впитывался во все поверхности, с которыми Фугаку контактировал. Всё, на чём он валялся по пьяни, на что дышал и что трогал, было отравлено спиртовыми ароматами. Узумаки психовал, смешивал всю попадающуюся под руку бытовую химию и как одержимый мыл, мыл, мыл... Приходя домой, он перестирывал свою одежду, вливая в отсек машинки побольше кондиционера для белья, но ничего не помогало. Всюду ему мерещился непрогоняемый смрад алкоголя. Даже от самого себя он чувствовал эту вонь. Он принимал один душ, другой, третий... Бесполезно. Это сводило с ума, не давало покоя и злило до болей стиснутой челюсти. Омега ощущал, как между запахом спирта и его агрессией зарождалась тесная, неразрывная связь. Она проникала на подкорку его сознания. Наруто злился как собака, когда находил или чуял что-либо, содержащее повышенный градус. Ему едва удавалось сдержать себя в руках.

На четвёртые сутки бесконечной уборки его накрыло. Наткнувшись на очередную Фугаковскую заначку, парнишка сорвался с цепи: он сгрёб все запасы, какие нашёл, и опорожнил содержимое бутылок в унитаз. Приступ бессмысленной мести и ярости. Проблему его поступок не решил бы, но бунтующая натура Узумаки требовала дать хоть какой-то отпор. Любой, пусть и самый глупый. То, что тётушка просила его не делать. Разумеется, она знала обо всех или по крайней мере о большинстве тайников супруга, но не трогала их. Боялась, видимо, что такая отчаянная самодеятельность спровоцирует её благоверного на что-то похуже пьянства. Она страшилась, несмотря на присутствие Наруто рядом. Вероятно, женщине было чрезвычайно сложно воспринимать шестнадцатилетнего мальчишку как надёжного защитника, каким бы пылким и драчливым ни был его нрав. В её глазах он был ребёнком, а никак не соперником здоровому мужику за сорок. Если брать эту перспективу, блондин понимал тётушку, но при том не мог не чувствовать себя никчёмным слабаком. Ему бы доказать обратное... Показать, что ему по силу отразить нападки обнаглевшего пьянчуги. Но запрет Саске на «достойную сдачу сопернику» дополнительно связывал руки Узумаки. Сам виноват. В своем безвыходном положении омега справедливо грешил лишь на себя, ибо ему было прекрасно известно, почему друг так настойчиво просил его не давать себе волю. Когда Узумаки думал о Фугаку, в нем просыпались все его садистские наклонности. Фантазии наполнялись зверскими сценами, которые он мечтал воплотить в реальность вопреки законам и нормам морали. Он представлял, как разбивает заплывшую от отеков харю о ближайшие поверхности, размазывая кровь, сопли и слюни. Шумно, липко, грязно... Он бы схватил его сзади за шею, как шавку, и с нажимом впечатал мордой в стол. Разбил бы ей стоящую поверх скатерти посуду, от души поелозил бы по осколкам, чтоб те поглубже впились в ненавистное лицо. Уж Наруто-то до сих пор помнил те ощущения, когда стекло прорезает кожу и вгрызается в мясо. И пятки его тоже не забыли, откуда на них взялась россыпь мелких шрамов. Низ его живота сладко скручивало от кошмарных фантазий. Признаться, мрачные жестокие мысли паренька возбуждали больше непристойных фотографий в интернете или в припрятанных от матери журналах. И он еще звал Учиху с его аутизмом больным? А сам на голову еще отшибленнее. Саске верно наложил вето. Они с Наруто оба понимали, что у него непременно слетят тормоза, распробуй он привкус мордобоя. Драки — его персональный наркотик. Находясь «под адреналиновым кайфом», парнишка не отдавал себе отчёт, а посему был горазд такого наворотить, что текущая жизнь покажется манной небесной.

Но дело было сделано, спиртное отправилось в путешествие покорять канализацию, и за этим последовали закономерные последствия. Фугаку вскоре обнаружил, что значительная часть его драгоценных запасов была подчистую разорена, и не оценил, что кто-то похозяйничал в его же доме. Не нашарив, чем бы опохмелиться, он, ещё не протрезвевший, впал в яростное буйство и свинство. Полетела посуда, грохнулись на пол стулья, громко захлопали дверцы шкафчиков на кухне, так что какой-то из них наполовину сорвался с петель и косо отвис. Гнев пропойцы без заминок нашёл адресата в лице испуганной супруги. Почему-то обвинить в пропаже бутылок сивухи он решил её, а не стоящего близ женщины Узумаки. Посыпалась ревущая брань. В своей претенциозной тираде Фугаку разошёлся не на шутку, много чего рвалось из его рта невнятной лающей речью: о том, какая она, Микото, неблагодарная стерва и сука; как она посмела наводить здесь свои порядки и руками своими брать что-либо без его спроса и разрешения; о том, что она женщина и место свое лучше имени родного должна знать. Вопли его оборвал Наруто, что был уже не в силах терпеть. Загородив собой тётушку, он шагнул и резким выпадом пихнул Фугаку в грудь обеими руками, отстраняя его на полметра.

— Не трогай ее!

Тот чудом не свалился под напором молодого, что продолжал с вызовом теснить его назад. Кулаки чесались начистить пьяную рожу, но в тот вечер всё обошлось тычками. Нет, они отнюдь не усмирили перегарного мужчину. Наоборот, Фугаку взбесился пуще прежнего, так что желтоватые белки его глаз покраснели от лопнувших из-за перенапряжения капилляров. Но драки не случилось. Узумаки вместе с трясущейся и рыдающей Микото заперся в ванной, подпёр спиной дверь и по инструкции «друга» набрал номер полиции. Пришлось приврать, что в жилище проник опасный неизвестный, чтоб погоны примчали на место расторопнее, а то, как правило, на разбирательства при «классических бытовых ссорах» те не шибко охочие торопиться. Час они там просидели, слушая, как беснуется и громит первый этаж глава семейства, периодически врезаясь с разгону в дверь санузла в безрезультатных потугах её выломать. Блондин ощущал, как содрогается хлипкая ПВХ-дверь, и молился, чтобы она выдержала нападки Фугаку, а иначе он точно убьёт того... Кровопролитию свершиться было не суждено. С улицы донеслись спасительные вои сирены, прибывшие полицейские, на которых не соображающий Фугаку также попытался кинуться, живенько запаковали его и увезли в отрезвитель, а затем и в участок. Жаль только, что после выяснения обстоятельств, вернули.

Бухущим в стельку мужчина был безобиден, валялся себе да и валялся, пуская пузыри, но когда содержание алкоголя в его крови падало, в нем закипала лишённая контроля злоба. Все внутренние барьеры рушились, подсаженный на быстрый дофамин пропитый мозг требовал свое «лекарство», а без него наступала ломка. Наруто знал, ничем хорошим это не пахнет, и активно призывал Микото к действиям, но та не писала на мужа заявлений, не фиксировала следы побоев и, видимо, намеревалась терпеть дальше, пока супруг, словив белку, не тюкнет ее насмерть, — иначе парнишка не мог объяснить, на что та рассчитывала.

— Ну нельзя так жить, тётушка, нельзя, понимаете?!

В заниженной ли самооценке женщины дело, в её страхе перед одиночеством или в надеждах на изменения мужа в лучшую сторону, — невдомёк ему была эта женская психология. Ладно ещё, если бы Фугаку с Саске помогал или деньги нёс в семью, так нет ведь. Однако Микото всё равно цеплялась за двадцать с лишним лет брака.

Так уж сложилось в судьбе женщины, что жизни без мужа она не представляла. Какая-то «великая» любовь здесь была ни при чём: её в их браке как таковой-то и не было. Стабильность была, дом, дети, а вот любовь... вряд ли. По юности и глупости забеременела Микото рано, едва поступив на первый курс, что и послужило поводом для её замужества. Одна бы ребёнка она не потянула, да и принято так было, чтоб дитя росло и воспитывалось в полноценной семье. Чтоб свадьба, кольца, штамп в паспорте. Чтоб всё как у людей. Пучина быта затянула её вихревым круговоротом, с рождением сына учёба отошла на задний план, а после девушка и вовсе отчислилась из университета по настоянию супруга, дабы полностью посвятить себя обязанностям прилежной жены и хорошей матери. У них были чёткие роли. Она дома, стирает, готовит, растит детей, пока он, как глава и добытчик, работает и полностью её обеспечивает. За годы Фугаку тщательно выдрессировал жену не перечить и быть хранительницей очага. Ничего другого, кроме как быть домохозяйкой, Микото не умела.

Бардак убрали, собрали осколки, расставили мебель, дверцу кухонного ящика Наруто прикрутил обратно — благо, ума там много не надо, только отвёртка. Что же до вмятин от тарана Фугаку... Блондин уповал на то, что как можно дольше те будут скрыты от внимания друга. Саске бы обо всем догадался, увидь он неровности и повреждения на белой, гладкой до его отъезда в больницу, поверхности. Огорчать его Наруто не хотелось, потому он планировал не распространяться о недавнем инциденте. К счастью, брюнет обитал чаще на втором этаже, и водные процедуры ему оказывались там же. Пусть не нервничает, спать лучше будет. Ему ещё выздоравливать, а это приоритетнее всего. Потом Итачи приедет, и они с Узумаки со всем разберутся и всё починят.

***

Мозгоправов Узумаки не жаловал, что шло вразрез с его любовью поболтать о всякой чепухе. Шарлатаны с дипломом, считающие, что они всё и обо всех знают по каким-то своим косвенным признакам, и видящие во всём, от позы до частоты моргания, какой-то сакральный смысл. Разгадыватели тайн разума, чтоб их. Так в школе Наруто просили нарисовать дом, дерево и человека, чтоб потом по глупой картинке с бесячей убеждённостью втирать ему свою правду. Чушь всё это, что по каким-то каракулям можно определить, что творится у него в голове, да и не их это дело. Сама суть того, что незнакомый человек будет уверять, что знает его лучше него самого, раздражала блондина. Так что настрой у него заранее был скептически агрессивным, и ничто: ни уютная бежевая комнатушка, ни мягкие диванчики друг напротив друга, ни вазочка с леденцами на столике между ними не могли этого исправить.

Перед ним сидела женщина, не та очкастая, и слава Богу. С той щебетуньей Узумаки бы и звуком не обменялся. Эта была и старше на вид, и не такая суматошная.

— Что ж, Наруто, давай знакомиться.

Парнишка прыснул. Знакомиться... Ага, как же. Наверняка информацию на него уже откопали на целое досье. После того как сотрудник ПНД наведывался к ним домой для проверки жилищно-бытовых условий, сведения и о нём, и о его семье хранились в базе данных органов опеки и попечительства. Запросить их медицинскому центру не составило бы труда.

— Расскажи о себе.

— Да нечего рассказывать, — лениво фыркнул омега, протестующе скрестив руки на груди и по-барски откинувшись на спинку кресла. Не будет он подыгрывать этой дамочке и трепаться о том, о чем она и так осведомлена.

Подросток демонстративно упирался, представая перед психологом колючим ёжиком и не проявляя ни грамма уважения ни к ней, ни к ее профессии. Мимолётно зыркнув на конфетницу, Наруто перевёл взгляд на женщину и с наглецой взял леденец за край обёртки. Нарочито громко зашуршал, потягивая за уголки фантика, развернул и закинул в рот. Ни одна мышца не дрогнула на лице зрелой женщины. Бесстрастно она наблюдала за тем, как юноша мусолит конфету, перекатывая её из одной щеки в другую.

— Уверена, что есть, — с нерушимым спокойствием возразила психолог, игнорируя влажные причмокивания. — Какие у тебя отношения с родителями?

Наруто застыл. Челюсти резко стиснулись, и зажатый зубами леденец хрустнул.

— Не нужно приплетать мою семью к тому, что я такой хреновый, — предупреждающе прошипел он, ощущая, как самоконтроль неумолимо утекает сквозь пальцы. — У меня отличные родители, и у меня было хорошее детство, ясно?! — в мгновение его голос разразился в возмущённом стремлении доказать бабе в халате, что она ошибается насчёт причастности его родни к его не самой блестящей биографии. — У меня всегда и всё было: и игрушки, и одежда, и поездки на отдых. Меня не били, не унижали, и ничего такого плохого со мной не делали! Да, иногда матушка сравнивала меня с Саске, но тогда с ним всех сравнивали, и что же теперь, все мои проколы на родителей валить?!

— Наруто, — умиротворённо окликнула психолог. Речь её была тягучей, как патока, и надменно сладковатой. С высоты своего опыта и профессионализма она позволяла себе покровительственный тон. — Я и не собиралась ни в чём их обвинять. Меня интересует твоё общение с семьёй и ваш семейный досуг.

— Говорю же, все у нас нормально, — огрызнулся парнишка, но уже не так яростно.

Психолог выждала паузу, дав ему совладать со вспышкой защитной злости. Она действительно располагала некоторыми сведениями о нём. Не досье, но характеристика, с которой женщина была готова поспорить. На бумагах Наруто Узумаки описывался как трудный подросток, склонный к агрессии, лишённый всяких моральных ценностей, чувства вины и сострадания. Жестокий, неэмпатичный, отстранённый от общества. Надо же, мальчика едва ли не клеймили ярлыком психопата. Безусловно, с навыком управления эмоциями у юноши были серьёзные проблемы, но категорично причислять его к беспринципным маньякам — это уже перебор. То, с какой быстротой и неистовостью Узумаки вступился за честь своих близких, складывало перед психологом иную картину.

— Чем ты обычно занимаешься с родителями?

— Ну... — Наруто глубоко задумался. Судя по воцарившейся тишине, ему приходилось вспоминать. — Мы обычно за ужином собираемся, когда отец приезжает с работы. Он читает какие-то исторические книги, матушка готовит, а я, ну... рисую, если не торчу у друга.

— Вы разговариваете о чём-то?

— Мать с отцом могут обсуждать что-то, — пожал плечами омега. — Как дела на работе, дома, всё в таком духе.

— А совместный досуг с родителями у тебя есть? — подвела к главному психолог, осторожно подсказывая: — Может, вы выезжаете куда-то по выходным? Или смотрите фильмы по вечерам? Существует много вещей, которыми члены семьи могут заниматься вместе. Какие общие хобби у вас?

Наруто хмурился, но отнюдь не от рассерженности, а от того, как напрягались его извилины и со скрипом крутились шестерёнки. Не так уж много времени он проводил с родителями: ни сейчас, ни в детстве. Зачастую он был с Саске.

— Не помню, если честно, — признался паренёк и ощутил стыд, как будто он только что подвёл и опозорил родных.

Вот что эта баба теперь подумает о его семье? Что его мать и отец безответственные люди, не уделяющие внимание сыну? Что он брошенный взрослыми на произвол судьбы несчастный ребёнок?

Спохватившись, Узумаки торопливо оправдался:

— Да и некогда мне с предками тусоваться. Я должен присматривать за другом и долги по учёбе расхлёбывать. Мне не до семейных посиделок за телевизором.

Женщина кивнула, словно понимающе, но жест ее был скорее механическим, чем искренним.

— Ты упоминал, что рисуешь.

— Ага...

— Покажешь?

Наруто засомневался. Уж не та ли это песня с деревом, домом и человеком? Сейчас она поглядит на его эскизы, поглазеет на линии, оценит плотность штриховки, а потом сделает вымышленные выводы и попытается запудрить ему мозги какой-нибудь психологической ерундой. Вздохнув, блондин поставил рюкзак к себе на колени и выудил из него скетчбук с замызганной обложкой. Мозгоправ бережно взяла толстый блокнот и в расслабленном темпе пролистала, иногда задерживая взгляд на отдельных иллюстрациях дольше, чем на остальных.

— Ого, у тебя определённо талант, — хмыкнув, сдержанно похвалила она и вернула вещицу владельцу.

Видимо, женщина руководствовалась простым человеческим любопытством, и для Наруто стало приятным сюрпризом то, что его творчество не стали нудно анализировать и разбирать на составные части.

— Не такой уж и талант, — он против воли смутился. — Нравится, да и всё.

— Почему бы тебе не предложить родителям порисовать вместе с тобой?

— А, ну... — снова меткий вопрос заставил омегу стушеваться. — Они поощряют моё увлечение, покупают материалы и всё такое, но им самим рисование не очень интересно.

— Вот оно как...

Помолчав, Наруто таки отважился задать вопрос, терзавший его с того момента, как он перешагнул порог комфортно обставленного кабинета.

— Почему мы вообще обсуждаем меня? Я думал, это будут типа групповые сессии. Вы и Саске, а я чисто для компании, чтоб он флягой не свистел...

— Так и есть. Но сперва мне хотелось пообщаться с каждым из вас по отдельности.

— Но зачем со мной?

Женщина воззрилась на него как на самонадеянного несмышлёного птенца.

— А ты считаешь, что тебе психологическая поддержка не пригодится? — она снисходительно улыбнулась. — Тяжёлая это работа - из болота тащить бегемота. Слышал стишок? Поверь, наши встречи не будут лишними.

***

Комната тускло освещалась: сквозь наполовину зашоренное окно свет проникал в спальню слабо. Гранитно-серые стены жадно поглощали тусклые лучи ещё распалившегося летнего солнца. Узумаки, стоя напротив приятельской койки, то сжимал мокреющие ладони в замок, точно разминая их, то тревожно потирал друг о друга. Пытался выжать из потеющих кистей мелкую дрожь и унять дыхание, то и дело сбивающееся с ритма, от чего в груди возникало странное щекотливо-захлёбывающееся ощущение. Он волновался и всё никак не мог приступить. Никто не обязывал его брать массажные процедуры на себя, этим могла заняться и тётушка, но Саске попросил именно его. Это не было категоричным требованием, и блондину что-то подсказывало, что откажи он, Учиха бы принял такой ответ и смирился, позволив кому-то другому нарушать свою неприкосновенность, но сказать «нет» у Наруто не повернулся язык. Сейчас он об этом жалел, но было уже поздно метаться. Друг лежал перед ним, готовый молча терпеть любую манипуляцию со своим телом, и единственное, что его напрягало, - блондин чересчур мешкался. Узумаки был одним из немногих, кто никогда его не жалел, но, глянув на него, Саске не мог не заметить боязнь и неуверенность в голубых глазах.

— Наруто?

— Сейчас, сейчас, погоди... Дай мне собраться, — нервно шикнул тот, даже не пытаясь казаться смелее, чем он был на самом деле в тот момент.

— Ты делал это уже сотни раз, — напомнил было Учиха, на что Узумаки, отвернувшись, шумно вздохнул, секундно потеряв контроль над дыханием.

— Не сравнивай... — пытаясь собраться, он с нажимом провёл ладонями по лицу, втягивая воздух ртом сквозь промежуток между теми. – У тебя тогда кость была на месте и не было этих металлических штуковин в спине!..

Он не брезговал: ни рубцами, ни шрамами, ни чудовищной худобой друга. Однако в нём разыгралась самая настоящая паника. Страх навредить кому-то дорогому и близкому. Никогда бы Наруто не отнёс себя к числу аккуратных людей. Всё у него всегда не как надо, а эти руки, годные разве что для рисования... Скольких он покалечил ими? Сколько носов, рук, рёбер переломал? Только зажившим следам на костяшках известно, как часто их разбивали о чьё-то тело. И этими самыми руками, которыми он недавно чуть насмерть не забил человека в подворотне, ему предстоит касаться кого-то настолько нездорового, хрупкого, слабого, уязвимого перед малейшей неосторожностью. Неверный нажим, резкое движение не туда - и всё. При одной лишь фантазии об этом, у омеги по спине стекали капли пота.

— Я боюсь навредить, — как есть признался Наруто, вновь оборачиваясь к приятелю с обречённо опущенными плечами.

Вид у него был виноватый, растерянный. Редкое зрелище. Вот уж не думал Саске, что это ему еще придётся уговаривать Узумаки настроиться.

— Ты сам настаивал на моей реабилитации, – указал он, но без сердитого упрека. — Вот и не ной.

Противопоставить его заявлению Наруто было нечем, и он против воли слабо ухмыльнулся:

— Ага, ну точно, — но голос его все еще дребезжал.

— Тебе же показывали, — Учиха не уточнял. Утверждая, он планировал взбодрить внезапно оробевшего Узумаки.

Тот неловко помялся на ковре, но кивнул.

— Показывали...

В медицинском центре его и Микото посвятили в тонкости обращения с пациентом на ранних порах его реабилитации. Им рассказали о нюансах и на примере продемонстрировали, какие массажные процедуры с Саске можно проводить дома самостоятельно, не прибегая к помощи профессионалов. Ещё тогда, в больнице, блондин догадывался, кому после выписки придётся всем этим заниматься. Он внимательно слушал, старался вникнуть, следил за руками медсестры, когда та наглядно показала массажные движения. Ничего внеземного. Всё было плюс-минус знакомо. И всё же Наруто переживал.

Его душевные терзания прервало тихое, но проникновенно взывающее к нему:

— Пожалуйста. Ты же можешь облегчить мою ситуацию, так помоги мне...

Перед просьбами товарища Наруто испытывал какую-то истомную беспомощность. Давно ли и почему вдруг появлялось именно это приятно тянущее в груди ощущение? Впрочем, какая разница. Саске прав: он тут не ради того, чтоб нюни распускать. Парнишка не думал, добровольно сдаваясь.

Начинать было страшно.

Сперва одежда. В целях гигиены и для большего доступа к нужным участкам тела лежачего её было необходимо снять. Кроме того, ткань могла неудачно задевать рубцы. Глубоко вдохнув, Узумаки сжал пальцами бегунок и не торопясь потянул на себя. На Учихе был надет новый пижамный комплект, специальный: молния у того располагалась по боковому и шаговому шву, что позволяло снять его, не прибегая к подъёму корпуса. Так было удобнее и безопаснее, поскольку на первых порах врачи крайне не рекомендовали чрезмерно напрягать мышцы спины и пресса. Даже если Саске имел возможность самостоятельно садиться, часто или подолгу занимать такое положение ему было нельзя. Позвоночник его ещё не окреп. Титановой конструкции, равно как и трансплантату, требовалось как следует прижиться. Наруто вспомнил, как Цунаде, фыркая, называла конструкцию на поясничном отделе самой капризной. Аргументировала она тем, что при небрежности и неосторожности в данной зоне риск развинчивания винтов был выше, чем в прочих месторасположениях фиксирующих штифтов. Форы это парнишке не придавало, а сердце заходилось барабанным боем. За собственным пульсом он не слышал ничего другого, как будто ритмично сокращающаяся мышца переместилась из-под рёбер прямо в центр его черепушки и тарабанила уже там чёткими ударами.

Расстегнув молнию, омега осторожно откинул ткань к стене, открывая для себя не новую картину.

Впитывающее бельё, по виду напоминающее большой подгузник, странно выглядело на тощих бёдрах достаточно взрослого парня. Но это была вынужденная мера. Да, уход за инвалидом — не самое располагающее к себе хобби и явно не для людей с щепетильным желудком. Кто-то бы непременно поморщился от сего зрелища, отмахнулся бы. Наруто сам не сразу научился не реагировать. Сейчас он смутно помнил: может, и ему поначалу было противно? Наверное, да. Но всякое занятие, пускай даже самое непритязательное, превращается в будничную рутину, когда занимаешься этим день за днём на протяжении месяцев. И ничего более не отвращает, не кажется странным и не удивляет. Граница смущения давно была стёрта. Узумаки с обыденностью высококвалифицированной сиделки относился к наготе друга. Всё, что можно было увидеть, он уже засвидетельствовал, пока переодевал его, разминал с целью профилактики образования пролежней и подмывал в ванне (тётушке таскать сына-подростка было тяжело). Парнишка не привередничал, осознавая, что для Саске это куда более ужасное испытанием, чем для него.

Проверил. Сухо и чисто. Снял всё на время процедуры.

Обработав руки антисептическим гелем, Узумаки сквозь недостаток слюны во рту кое-как сглотнул, гоня трусливые мысли прочь, и приступил. Ладони коснулись холодной стопы. Начиная с пальцев, блондин по очереди со слабым надавливанием проводил своим от основания к кончику. Придерживая, он вращательными движениями своего большого пальца разминал и разрабатывал суставы, не давая тем терять гибкость. Осторожно сгибал, разгибал, потягивал. Медленно, плавно. С одной стороны, с другой. Дальше поперечные и продольные своды стоп. По ним Наруто проходился теми же поглаживающими движениями, продавливая с намёком на усилие в кистях. От пяток к пальцам и обратно, не забывая промять под выступом косточки сбоку. Узумаки потянул носки вверх, затем на себя. Укладывая лодыжку в свою пятерня, он покачивал ее то влево, то вправо, без резкости. Одну, за ней другую. Упражнения повторялись по несколько раз. Парнишка старался не поднимать ноги приятеля высоко, особенно ту, откуда брался материал для трансплантата. Сомкнув пальцы в щепоть, он более тщательно растирал отощалые икры, скользя к лимфатическим узлам: подколенным, за ними к паховым. Ни единый сустав нельзя обделить. Каждая мышца, каждая связка, хрящ и косточка не должны быть упущены. От стоп к лодыжкам, голеням, бёдрам, пояснице и спине, рёбрам, выше... Касался Наруто аккуратно, с чутким вниманием к мелочам, как будто работал с топлёным воском, кропотливо вылепливая из податливой субстанции человеческую фигуру. Каждое его действие сопровождалось какой-то небывалой для него заботой. Особое трепетное тепло, подобное которому он ранее ни к кому не испытывал. Это было что-то другое, неясное, непонятное... Не то, что Наруто обычно чувствовал к родителям, тётушке или коту. Страх и тревога таяли в умиротворённом удовольствии от доверительной близости. Руки его скользили по худому телу снизу вверх, от периферии конечностей, вдоль мышц, по ходу лимфотока. Наощупь Учиха был твёрдым, защипнуть-то особо нечего. Под тонкой кожей отчётливо проступали очертания скелета. Узумаки тактильно изучал весь рельеф: островатые бугорки таза, впалый живот, волнистые ступеньки рёбер, крайне выделяющиеся ключицы с глубокой ложбинкой под шеей.

Саске непроизвольно хмурился, жмурил глаза и кривил рот. Было очевидно, что ему не понравилось, несмотря на ту чужеродую бережность, которую блондин вкладывал в массаж.

— Не больно?..

— Всё нормально. Продолжай...

— Л-ладно.

Участки бедра и таза, на которых была проведена операция, Узумаки трогал максимально щадяще. Не нажимал, не прокручивал тазобедренный сустав ни внутрь, ни наружу. Рано ещё, а пока что он смазывал рубец смягчающей мазью. На кожу приятеля он также наносил специальные увлажняющие и защитные крема.

Когда пальцы паренька подкрались под поясницу Учихи, он дрогнул и замер, нащупав подушечками простирающуюся далее неровность. «Заплатка»... Эпицентр уязвимости и хрупкости.

— Мне не больно, — хрипло пробурчал Саске, не позволяя панике Узумаки занять прежнюю позицию.

Его слова утешали и вселяли в Наруто смелость. Ладони переместились дальше... К лопаткам, выемкам подмышек, точёным надплечьям, щуплым ручонкам и ледяным кистям.

——————

День ото дня его движения становились увереннее, сноровистее. Ни в анатомии, ни в физиологии парнишка не знавал, но, закрывая глаза, представлял, как под его прикосновениями кровь из вязкой и застойной буро-бардовой преобразовывается в жидкую, ярко-алую. Как она всё интенсивнее растекается по венам и сосудам, горячея и горячея. Представлял, как внутри истощённых конечностей по «корневой системе» организма разливается жизнь, наполняет и напитывает собой хилые мышцы, возвращая тем былую мощь и выносливость. Фантазиям Наруто способствовало и то, что Саске постепенно прибавлял в весе и, надо сказать, весьма успешно. Ему было важно восстановить форму, а для этого необходимо хорошо питаться. Нужно было топливо. Голод и аппетит альфу как и прежде не навещали, однако ел он с остервенелой жадностью и не привередничал ни перед чем. Запрашивал добавку, даже когда в желудок уже не лезло, а к горлу подступала тошнота. Парень заставлял себя глотать. Доходило до того, что порой пищеварение не справлялось, и его рвало — это усыпляло манию запихнуть в себя побольше калорий, но на короткий срок.

Главной загвоздкой в реабилитации Учихи выступила тазовая кость, откуда был забран фрагмент для аутотрансплантации костной ткани. Данное вмешательство тормозило весь процесс, ибо перед тем, как отправиться в оздоровительный центр для спинальных больных, взятая часть должна была заново нарасти. Заживление — тягомотный период, самый непродуктивный и нудный, но фундаментальный, а потому крайне значимый. Деление клеток не поторопишь ради какой-то там своей прихоти, так что следующие месяцы друзья проводили в терпеливом ожидании.

Досуг Наруто крутился вокруг ухода за приятелем с перерывами на домашние хлопоты. Небогатые разнообразием будни проносились с невероятной скоростью, перелистывая страницы календаря. Узумаки не замечал, как мимо него мчались недели каникул. Раньше стоило только лету вступить в свои законные права, как омега тут же одевался, закидывал в рюкзак баллончики с краской и со скейтом подмышкой подавался в бродяжничество. С утра и до поздней ночи он пропадал на улице, возвращаясь в родную обитель разве для того, чтобы поесть и поспать. Гулял, веселился, плескался на речке, участвовал в случайных потасовках, доставал соседей, учиняя вандализм своим броским творчеством в непредусмотренных для того местах, — в общем, наслаждался заветной свободой от школьных уроков и назиданий учителей. Но в этом году всё было иначе. Краска в баллончиках сохла, скейт пылился под кроватью, а про скучающий в гараже велосипед парнишка вообще не вспомнил даже мельком. Любимое лето кипело за окном без него, а ему было всё равно. Он был с головой поглощён своими обязанностями, готовя Учиху к мучительно долгому, усеянному испытаниями пути.

Между тем семья приятеля переживала финансовые трудности. В связи с увольнением супруга Микото была вынуждена выйти на работу, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, выплачивая счета за дом и другие скопившиеся долги. Подыскала себе доступную подработку с вечерними сменами, где не требовалось образование. Зарплата, конечно, была соответствующей, но лучше, чем ничего, да и выбора у женщины не было. Итачи выручал с деньгами, фактически содержа и мать, и младшего брата, бонусом беря на себя медицинские расходы. Без его поддержки семье пришлось бы совсем туго. Дальняя родня бывало подкидывала от себя пару тысяч. От тех крох было ни горячо, ни холодно — их хватало лишь на то, чтобы разово закупиться продуктами. Саске причитались социальные пособия по инвалидности, правда, сумма пенсии была до того смешной, что хотелось плакать. Семья Узумаки не осталась в стороне. Поучаствовали все: Кушина выручала уставшую подругу с бытом, Минато вкладывался деньгами, а Наруто решился растратить лето на то, чтобы сочетать оба эти вида помощи. Он тоже откопал для себя вакансию. Устроился помощником бариста на неполный день с гибким графиком. Утром он был на смене, предварительно захаживая к Учихам, чтоб привести Саске в порядок, а по вечерам полноценно заменял Микото.

Не заточен омега был ни под готовку, ни под варку кофе. Обучался он тяжело, запоминал позиции плохо, не дружил с кассой, и всё у него валилось из рук. Звание лучшего сотрудника года явно ему не светило. Кроме того, язык блондина чесался вступить в словесную перепалку с кем-нибудь из гостей-затупков. Прелести общепита... Кто бы мог подумать, что маленькая непримечательная кофейня может служить настоящим маяком для неадекватных и недалёких людей? Воистину нет предела человеческой глупости. О существовании в мире непрошибаемых идиотов парнишка знал, но до трудоустройства не догадывался о масштабах катастрофы. Среди выделяющихся индивидуумов были и вымогатели скидок, и те, кто после всех объяснений всё равно упрямо требовал добавить в свой кофе закончившийся карамельный сироп, который он, Наруто, по всей вероятности, обязан был материализовать из воздуха; любители латте без молока, лактозники, вдруг запамятовавшие о своей непереносимости; скандальные бабки, ворующие малолетки, взрослые мужики, самоутверждающиеся за счёт подростка. Вот они - аутисты, дауны и шизофреники без справок. Много их было. В разгаре «увлекательного» спора Узумаки украдкой выбирал: либо самому удариться лбом о стойку, либо втащить по мордасам всезнайке-гостю, который, разумеется, лучше него знает, сколько должен стоить дурацкий капучино и как его варить. Кое-как ему удавалось воздержаться от обоих вариантов.

— Ваш кофе, хорошего дня! — с наигранной улыбочкой заученно выдавливал из себя Наруто, провожая кровопийца-гостя ненавидящим взглядом, не скупясь мысленно послать того нахуй.

Работа блондину не нравилась, невзирая на молодой понимающий коллектив и сборку пирожных перед открытием, что казалось ему весьма залипательным занятием. Проблема была не столько в работе, сколько в посетителях кофейни. Те будто ставили перед собой цель — любыми методами выжать из него все соки и довести до нервного тика. От них Наруто уставал стократ сильнее, чем от невозможности присесть хотя бы на пять минут. Что ни смена, то проверка нервов на прочность, а с контролем агрессии у него всегда было плохо. Не для него это. И плюнуть бы на это дело, уволиться, развернуться и уйти, однако всё упиралось в обстоятельства и непреодолимое желание быть для семьи полезным. Всякий раз, когда Узумаки был на грани взрыва, перед глазами возникали образы: поникшие родители, утомлённый переработками Итачи, с запавшими под глаза синяками; затюканная и измученная жизнью тётушка; Саске, пожираемый чувством вины. Лики родных остужали пыл, помогали взять себя в руки. Семья была его якорем, и ради нее паренёк был готов переступить через себя, свои принципы и свой характер. Хоть услужливо стелиться перед очередным кретином, хоть туалеты драить, — если это поможет его близким, пусть на йоту, то он и не до такого опустится.

Однажды на обеденном перерыве один из коллег по чистой случайности застал Узумаки, сгорбленно сидящим за скетчбуком. Высунув кончик языка, он что-то там выводил и заштриховывал, наклоняя голову то влево, то вправо, оценивая, как получается и где что подправить. С листа на него смотрел всё тот же темноволосый парень, с такими же чёрными глазами и, да... с вечно недовольным выражением лица.

— Рисовать умеешь? — изумился коллега, заходя парнишке за спину и с любопытством вытягивая шею, чтобы подглядеть.

Наруто вяло пожал плечами.

— Чу-чуть.

Свои художества он никогда не считал выдающимся талантом. Бери карандаш, да практикуйся. Любой дурак малевать горазд. Чего же в этом исключительного, если слоны или обезьяны — и те рисуют.

Коллега, чей взор-таки добрался до наброска, заворожённо ахнул:

— Ничего себе «чу-чуть»! Да он же как живой!

Блондин скептично зыркнул на него, затем на своё творение и многозначительно хмыкнул. Вышло действительно недурно, что неудивительно, ибо так часто он изображал Учиху, что тот попросту не мог получиться неудачно. Рука, как говорится, уже набита.

— А ты давно этим занимаешься?

— Ну, с детства. Матушка говорила, что я чуть ли не родился с кисточкой в руках, — сипло усмехнулся омега.

Редко он обсуждал с кем-то своё творчество. Не от скрытности. Союзников по интересам как таковых у парнишки среди знакомых не было. Саске больше привлекали книги, а старшим было не до его хобби, особенно сейчас.

— Слушай, ты же говорил, что тебе позарез деньги нужны, — интригующее вступление вновь приковало внимание Узумаки.

У него уже спрашивали под предлогом дружеской беседы, на кой ему сдалась работа помощником бариста, тем более если удовольствия от неё он не получал. Бедным Наруто не выглядел, только если измотанным: не худой, карманные имелись, умыт, почти причёсан, приличная одежда, не затасканная до дыр. Коли так, коротал бы лето, как все школьники, пока есть такая возможность. В своём ответе в подробности омега не вдавался. Упомянул про семейные трудности, а остальное посторонних не касалось.

— Есть у меня тут кое-какое предложение, как тебе можно дополнительного подзаработать...

И предложение звучало отлично, даже очень, особенно на контрасте с осточертевшей кофейней. Как выяснилось, у коллеги вот-вот должна была родиться племянница. Узумаки ещё не доводилось расписывать детскую комнату — это вам не граффити клепать на заброшках или соседских заборах, но он согласился. Вооружился ведёрками с акриловыми красками, набором кистей, музыкальной колонкой и с сосредоточенным видом принялся заполнять пустоту на огромном шпаклёванном «холсте», выровненном и зачищенном. Цвета Наруто подобрал тёплые, спокойные, используя пастельные тона. Зелёный, розовый, фиолетовый, бежевый, немного коричневого для главного героя композиции. За несколько дней стена преобразилась. Вместо белого «ничего» её украшала цветочная лужайка, на которой оленёнок из знакомого всем мультфильма стоял в окружении прочих зверушек из того же произведения и с улыбкой смотрел на севшую ему на задранный хвостик бабочку. Много за услугу не взял. Так, символически. Но сарафанное радио поползло. Узумаки звали подкрашивать старенькие подъезды, отдавали ему одежду и мелкие вещи для кастомизации, заказывали у него портреты на подарок, а единожды ему даже поручили обновить роспись на стенах потрёпанной детской поликлиники. Известным художником от этого парнишка не стал, но заслуженную копеечку заработал, внеся свой, может, и не великий, но всё-таки вклад в семейную казну.

Дни мелькали, так что не угнаться. Вставал Наруто рано, а ложился поздно. Сумбурная жизнь подростка обрела порядок и расписание. Подъём, сборы на работу, кормёжка Курамы перед уходом из дома, утренние заботы о Саске, затем неблагодарная муторная смена и снова к Учихам. Времени на себя у парнишки практически не оставалось, а уж для шалостей и подавно. Кушина диву давалась, как повзрослел её сын и из взбалмошного беспечного обалдуя превратился в ответственного трудолюбивого юношу. Не ругается с соседями, не портит чужое имущество, не возвращается не пойми откуда весь побитый, сам зарабатывает, соблюдает чистоту в доме, сердобольно ухаживает за больным другом, — чудо, а не ребёнок. Его как подменили, но Кушине грех было жаловаться. Её маленький хулиган перевоспитывался в достойного мужчину, и она по-матерински гордилась им.

Избыточная занятость сказывалась на парнишке. Он путался в датах и событиях, соображал туговато, порой задрёмывал на ходу. Но вопреки тому, что просыпался он как простуженный, с ломотой и сосущей слабостью в теле, в нём не переставая бурлило воодушевление вперемешку с предвкушением. Не физическая, а какая-то внутренняя энергия била ключом и лилась через край, помогая молодому организму справляться с нагрузками и не терять оптимизма. Это было то самое захватывающее разум чувство, под влиянием которого чудилось, что и море по колено, и до звёзд можно достать руками. Источником неугасаемой трепетной радости для Узумаки был, как ни странно, Саске. В суматохе их встречи были отдушиной для него: занятия с ним; их, пускай и непродолжительные, но проникновенные разговоры; их не гнетущее молчание. После визитов к другу омега как будто заряжался, и вся его усталость, всё раздражение чудесным образом испарялись.

В отличие от своего позитивного товарища, Саске испытывал удушающее сожаление. Происходило именно то, чего он так отчаянно не хотел: он приковал Узумаки к себе, лишив того былой безмятежной жизни, и потянул за собой на дно. Колясочник тут он, а летом торчат в четырёх стенах они вдвоём. Не мог омега проводить каникулы так, как ему вздумается. Не мог свободно шататься по городу, развлекаться, заводить знакомства, всё потому, что весь его мир сузился до одного конкретного человека — его, Учихи. И вроде бы всё добровольно, и самого Наруто устраивало текущее положение дел, но не Саске. Его не покидало ощущение, что он присвоил себе чужую жизнь, пленил и теперь использует, удобно подстраивая под себя. От него не ускользало и то, как мутировал нрав белобрысого балбеса; как тот предавал свои привычки, свою личность, положив себя на жертвенный алтарь ради его благополучия; как некоторые его увлечения угасали и стирались. Но обратной дороги не было, ибо оба они уже твёрдо решили поставить его на ноги, чего бы это ни стоило. Учихе оставалось лишь не сопротивляться: позволить Узумаки нырнуть за ним в вязкое болото, дать ему затонуть вместе с собой, чтобы после они вместе постарались выбраться из мрачной пучины и всплыть на поверхность.

_________

— Скоро сентябрь, — скучающе произнёс брюнет, но вдруг дрогнул и безотчётно насупился, когда приятель надавил пальцами ему на подошву, ведя ими вертикально по своду стопы. К массажам он не привык, как бы ни пыталась. — Ты так и не покатался на скейте.

— Да и пофиг, — легкомысленно отозвался рассевшийся у изножья Наруто.

— Ты же это любил.

— Вкусы меняются.

Что-то в ответе Узумаки Саске встревожило. Возникло нехорошее предчувствие, и он с подозрением посмотрел на друга. Тот не отвлекался от растирания, сверля сконцентрированным взглядом то ли собственные ладони, то ли его плюсну. Вспомнились рисунки, которыми омега заклеивал стену спальни... Чёрные брови сошлись у переносицы.

— Ты говорил, что тебе нравятся девушки. Например?

Наруто поднял на альфу лицо и на миг потерялся от внезапности темы, а ещё от того, как взыскательно она была озвучена:

— Что?..

— Кто из них тебе нравился? — перефразировал Саске, но строгость и настойчивость из его тона никуда не делись.

— Да я так с ходу не перечислю, — сбивчиво пробормотал парнишка, определённо неготовый к такого рода вопросам. — А к чему тебе это?

— Ни к чему.

— Чё пристал-то тогда?

— А что, мне нельзя поинтересоваться? Друзья мы в конце концов или нет, — чтобы соскочить с диалога, Саске съязвил, но не удовлетворился.

Подноготную омеги он знал вдоль и поперёк, но ему никак не удавалось откопать в памяти эпизоды, когда бы тот поддавался влечению к противоположному полу. Да, что-то такое проскальзывало в речи приятеля, но ограничивалось словами и не подкреплялось ничем, кроме пустых возгласов. Вбросы, лишь бы ляпнуть. Всю жизнь с ним Учиха нянчился, но ни разу он не видел Узумаки, ухлестывающим за какой-нибудь девицей. Ему шестнадцать - пик пубертата. Разве в этом возрасте у него не должны вовсю кипеть гормоны? Саске мог объяснить, почему симптомы полового созревания не затронули его, но Наруто... он же нормальный. Может, он всего-навсего упустил этот момент? Нет, это исключено. Он бы заметил, хотя бы потому, что Наруто — прямолинейный дурачок, и его поведение читается проще детской книжки. Блондин бы точно себя разоблачил какой-нибудь глупостью. Те же художества — самый банальный его способ выразить мысли и чувства. Он бы непременно искусился нарисовать объект воздыхания, однако... Саске надеялся, что ошибается, что его подозрение — это нелепое заблуждение. Но факт в том, что тем, кого Узумаки непрестанно рисовал, был он.

***