Ливень

Первое, что было после длительного пробуждения, - благословенная тишина. Не относительная, а абсолютная, нормальная. Ничего не капало, не хлюпало, не текло, не булькало, не лопалось, не всплёскивалось. Саске не спешил открывать глаза, давая себе возможность в темноте насладиться беззвучием. Он уже и забыл, каково это, когда тебя не окружает какофония мерзких шумов. Парень не мог объяснить, с чем это было связано; отчего и почему внезапно наступило затишье, - он просто был рад ему, и будь он чуточку сентиментальнее, то точно разрыдался бы от облегчения. Боли тоже не было. Впрочем, этот вывод Учиха ставил под вопрос. Наверняка докторишки его чем-то напичкали, чтобы он ничего не чувствовал: ни тела, ни того, как саднят швы, ни чужеродной конструкции в позвоночнике. Саске пытался представить, как будут ощущаться трансплантаты, заменяющие съеденные некрозом кости, но в конечном итоге пришёл к выводу, что никак. Оно и к лучшему - ничего не будет мешаться, тереть и отвлекать. Единственным напоминанием об операции послужат разве что уродские шрамы на спине и внутренней стороне бедра, откуда брались кожа и фрагмент кости для пересадки взамен некрозных тканей.

С возвращением тишины, в те первые минуты Учихе стало по-приятному всё равно на всё. Все остальные неудобства показались ему ничтожно неважными, совершенно не стоящими его эмоций и нервов. Светлая больничная палата, писк медицинского оборудования, эхо шагов из коридора, отголоски чужой болтовни не вызывали жгучей злости - на них Саске не обращал и доли внимания. Он как помешанный прислушивался к своим мыслям, в которых наконец-то не таилось нечто инородное и нездоровое. Внутри был окутывающий всё его существо покой. Буря стихла. Это чувство неописуемой лёгкости затмило собой всё и напрочь отвлекло Саске от его тела. Он не мог пошевелиться, удавалось разве что вертеться головой, но его это мало волновало. Признаться, он и стараний-то особых не проявил, чтобы двинуться. Мышцы были ватными, в сознании муть, но с осени ему ещё никогда не было так хорошо. Парень лежал, прикрыв глаза, и больше ему ничего было не нужно.

Забвенное одиночество время от времени прерывалось медсёстрами, что периодически проверяли его. Приходила и Цунаде с банальными вопросами о его самочувствии, об ощущениях, о возможных жалобах. Ей Учиха отвечал неохотно и односложно: да, нет, нормально. Семья тоже не заставила себя долго ждать. По-видимому, в себя брюнет пришёл рано утром, до часов посещения, оттого и пустили к нему родню не сразу. Мама, брат... Кушина, что неожиданно. У Учихи были неплохие, в его понимании, отношения с родителями друга. Не такие близкие, как у того с Микото, но достаточные Саске. Он сам всегда держался в сторонке, а старшие Узумаки не навязывались с разговорами и предложениями. Наруто при визите не было. Наверняка его пинками отправили-таки на учёбу, отрабатывать долги.

Вопросы семьи мало чем отличались от тех, что задавала Цунаде и медсестры. Все крутилось около: «Как себя чувствуешь?». Он кивал, отвечал все так же кратко:

«Хорошо. Да. Ничего не нужно. Нет.»

Лишь бы стереть тревогу с их лиц и поскорее спровадить. Да, быть может, это эгоистично, неправильно и нетерпеливо, но Саске тогда не желал ничьей компании, даже компании родственников, что несомненно беспокоились о нём задолго до состоявшейся операции. Его манила и завлекала возможность уединения с самим собой: чтоб никого и ничего не было рядом, чтобы он без опаски погрузился в себя и остался в глубинах своего подсознания надолго, никем не отвлекаемый. Слишком уж Учиха соскучился по этому. К чёрту все разговоры с кем бы то ни было. Всё это подождёт. Ему больше всего на свете хотелось закопаться в себя, поразбирать мысли, пораскладывать их по полочкам, помусолить какие-нибудь свои вопросы, затаившись от внешнего мира, подобно раку-отшельнику в раковине.

Саске не мечтал, не фантазировал. Он просто думал, перебирал моменты из прошлого, листая эпизод за эпизодом, сопоставляя их друг с другом, сравнивая, связывая с настоящим. На что-то он нынче смотрел иначе, а что-то осталось неизменным. Какие-то детали обретали важность, какие-то её утрачивали. Так странно, что большую часть его дум занимал именно тот, для кого Саске пожалел бы и секунды времени от своих размышлений. Бесконтрольно лик отца всплывал перед темнотой закрытых век. Его лицо, его взгляд, шаги, хмыки, пьяные предъявы, отдельно брошенные слова и особо цепляющие фразы. Парень интуитивно морщился и, брезгуя, едва дёргал головой в попытке выбросить из головы образ Фугаку, вытрясти из ушных каналов его голос, но те вновь и вновь без спроса и приглашения воскресали в его памяти.

Нахмурившись, парень с силой стиснул зубы, злясь и на свою беспомощность перед навязчивыми мыслями об отце, и на него самого. Как парень ни пытался, он не мог не думать о нём. Не мог отвлечься. Это был чёртов замкнутый круг, и Саске осознавал, что лишь сам себя накручивает ещё и ещё, наматывая мысль одну на другую в огромный тяжёлый клубок, но он не мог остановиться. Его затягивало в бесконечные представления того, что было, и того, что ещё будет в его семье. Без разницы, где сейчас его градусный папаша - дома, в баре или какой-нибудь подворотне с собутыльниками, парня вымораживал факт того, что Фугаку рано или поздно всё равно приплетётся домой. Он будет дома. С матерью один на один. Он снова хмельной тушей упадёт на её хрупкие плечи. Быть может, устроит скандал с обвинительными выкриками и качеством речи, не обгоняющим по уровню трёхлетнего ребёнка в своей способности выражаться внятно, целостно и обоснованно. Быть может, применит силу: толкнёт, ударит. Возможно, переборщит случайно и с пьяну, не соображая ни на долю пропитого мозга, убьёт. Сложно предугадать поведение алкоголика, чья личность успела разложиться до чего-то ничтожного. Никогда не знаешь, когда посетит очередная белочка и чем она закончится.

По правде говоря, для ненависти Саске теперь было достаточно и того, что Фугаку в принципе как-то и где-то существует. Его наличие само по себе уже лишало парня покоя и вызывало у него гневное подёргивание. Прежде никто не провоцировал у него настолько концентрированной ненависти. Злость на Узумаки за его выходки была незначительным неудобством в сравнении с тем, что Саске ощущал по отношению к отцу. Парень убедился в своей злопамятности. Вопреки настоятельному совету Наруто «отцепить Фугаку от себя», он априори не считал это возможным. Как ему отпустить, если объект его терзаний живёт с ним в одном доме и имеет прямое влияние на него и близких? Как игнорировать? Как не замечать, не думать, не воспринимать? Ответ Саске нашел лишь один: это возможно лишь в том случае, если отец полностью исчезнет с горизонта. Если Фугаку пропадет, если не вернётся домой, если с ним случится что-нибудь, что навсегда вычеркнет его из жизни семьи - тогда и лишь тогда получится расслабиться и успокоиться.

Впрочем, что Саске мог, особенно сейчас, лёжа на больничной койке? Да ничего толком. Ни встать, ни дать отцу отпор, ни выгнать его. Без способности твёрдо стоять на ногах парню было нечем противостоять рослому мужику. Оставалось надеяться на случай извне, на какое-нибудь неудачное для Фугаку стечение обстоятельств, что не то чтобы совсем нереально, но не шибко вероятно. Пьяницы бывают довольно живучими, невзирая на весь набор губительных свойств алкоголя, которыми частенько пугают играющих во взрослых детей и подростков. Стоило ли уповать на роковую случайность, именуемую не иначе как «несчастный случай», или на то, что отцовский организм в итоге сдаст по здоровью и зачахнет без посторонней помощи, - Саске не знал, но выбор у него так или иначе был невелик. Однако теперь у него появилась тема для мечтаний.

С течением времени чувствительность возвращалась к телу, а вместе с этим приходило и осознание, что в отсутствие боли Учиха всё-таки ошибся. Боль была, что не так уж непредсказуемо для человека, которому вспороли спину и извлекли парочку непригодных костей, заменив их на другие, нетронутые инфекцией. Тело жгло и щипало вдоль от самой шеи и чуть ли не до ног. Боль была и режущая, и ноющая, и тупая, и острая, усиливающаяся по мере того, как обезболивающий эффект спадал. Наученный горьким опытом, в героя-мученика Саске более не играл, а периодически пользовался кнопкой вызова медсестры, чтобы те что-нибудь ему вкололи и успокоили его многострадальную спину ещё на несколько часов. Двигаться было нельзя, да парень и не мог. Помимо фиксирующих ремней на него также напялили до жути неудобный корсет: не какой-нибудь тканевый, а жёсткий и, похоже, из пластика. Видимо, чтоб позвоночник не зажил как-нибудь криво. Учиха не определился, сердиться ему или смеяться со своего нынешнего внешнего вида, поэтому постарался забить и проигнорировать явный дискомфорт. Подумать только, он и в корсете. Как какой-то сколиозник! Бред. Он ведь никогда не жаловался на проблемы с осанкой, не сутулится, а теперь вон оно как - затянули, что будь здоров.

Здешний персонал отзывался о Саске не очень-то лестно. Пациентом он был, прямо скажем, не из простых. «Не по возрасту капризным» - так описали бы многие. Грубый, неконтактный, огрызающийся в ответ на всякого рода помощь, а его приступы истерики оправданно вызвали у медсестёр подозрения на то, что у парня есть ого-го какие проблемы с головой. Сам же Саске считал, что им всем ещё свезло, что палата у него одноместная, - это хоть как-то сбавляло градус напряжения, а иначе его бы вовсе разорвало от злости на атомы, будь он в нежелательной компании кого бы то ни было. Впрочем, восстановившаяся в мыслях тишина малость сгладила углы, сделав пребывание в медицинском центре приятнее. Тишина, запах чистоты и порядка успокаивали. На приходящих девиц в белом Саске поглядывал косо и сердито, едва не шипя от их прикосновений, но смиренно прикусывал язык, ибо сам же вызывал их нажатием тревожной кнопки. Если исключить их визиты, то больше его никто не трогал.

По крайней мере до вечера... Вечером же, часам к пяти, чьи-то шаги грохочущим топотом разнеслись по коридору, спеша, как в последний раз. За этим же последовал недовольный женский возглас, то ли пациентки, то ли медсестры, то ли врачихи, чуть не сбитой с ног, - тут уж не разберёшь:

- Да куда ж ты несёшься, аки оглашенный!

Саске сразу все понял, еще до того, как увидел виновника шумихи и услышал знакомый звонкий голос:

- Извините! Мне надо!

Следом дверь в палату распахнулась, открывая вид на запыхавшегося как после марафона Узумаки. Он стоял, держась за деревянный косяк, шумно вдыхая и выдыхая воздух ртом. Щеки его были раскрасневшими то ли от уличного мороза, то ли от интенсивного бега. Парнишка точно несся сломя голову. Торопился. И зачем, спрашивается? С момента пробуждения Саске впервые издал звук, напоминающий усмешку:

- Ну и видок. Но мне любо-дорого смотреть, как ты переживаешь за меня, что аж так рвёшься проведать.

- Что?! - толком не переведя дух, а потому с сипядей хрипотцой возмутился Наруто. - Закатай губу! Нисколько я не переживал за тебя!..

Стоило признать, его шума Саске не хватало.

- Чего ж тогда бежал? - фыркнул он с напускной колкостью.

- А это... - пойманный на вранье блондин стыдливо стушевался, ища способ выкрутиться. - А это разминка! Зарядка! Помогает укрепить здоровье, ну и форму поддерживать! Понял?!

Фантазия подвела Узумаки, но солгать правдоподобнее он даже не постарался. Оправдание получилось на троечку, и это очевидно было обоим. Вышло так по-дурацки, что Учиха едва не улыбнулся от глупых заявлений друга. Тот заметил вскользь промелькнувшую издевательскую ухмылку, но, в отличие от него, Наруто не стал сдерживаться: уголки его губ подтянулись в нескрываемой улыбке.

- Отвянь, - пробормотал он несерьёзно и зашёл в палату, прикрыв за собой дверь. - А вообще тут время посещения до шести. Боялся не успеть.

У больничной кровати стоял простоватого вида стульчик. Придержав его за спинку, парнишка без раздумий уселся.

- Как у тебя там? - кивнул он намекающе. - Болит?

- А ты подумай.

- Ну мне ж надо было спросить ради приличия! Кстати, я рацию принёс, ну для наших штук. Когда буду приходить, я... - но стило парнишке отвлечься на и зашарить по карманам, как Саске перебил его:

- Нет, Наруто, постой, - брюнет почти дёрнулся к другу, но вовремя передумал, вспомнив, что предел его подвижности исчерпывается на способности вертеть головой. - Подожди. У меня просьба. Не нужно после учебы бежать ко мне сюда.

- Чё? Обалдел?

- Лучше сразу иди ко мне домой. Даже если я лежу тут, не переставай заходить. Отца уволили, так что теперь он будет чаще появляться дома, а я боюсь оставлять мать с ним один на один. Итачи не всегда сможет приезжать, и кроме тебя не к кому больше обратиться... Наруто, я очень тебя прошу, присмотри, чтобы ничего не случилось.

- Нет проблем. Ты не беспокойся об этом, все будет чики-пики.

- Только без глупостей. Не делай ничего... резкого и необдуманного. Просто не дай ему ее ударить и звони в полицию, если вдруг что. Пусть они с ним разбираются, а сам на рожон не лезь.

- Да понял я, понял.

И все же... Вопреки своим же указаниям, соблазн использовать Узумаки на манер травильной собаки у Учихи невольно возникал. Наруто хоть и шестнадцатилетний сопляк, но крепкий и живучий, с неиссякаемым запасом одури внутри, и на то, чтобы спровоцировать его, не потребовалось бы особых усилий. Может, хватило бы и просьбы, чтобы этот дурень приступил к выполнению команды... Мерзкая мысль, абсолютно неправильная, плюющая на все нормы морали и их недавно зародившуюся дружбу. Саске задумался об этом на миг, лишь на один жалкий миг, но сам факт того, что он допустил нечто подобное в своей голове, уже вызывал у него отвращение. Подставить того, кому он по уши обязан... Узумаки и так у ПДН на прицеле который год, учитывая репутацию омеги, все его провинности и постановления на учёт. Ментам только повод дай его закрыть, а Наруто по глупости и импульсивности горазд посодействовать им в этом. В отличие от друга, Саске осознавал всю важность осторожности в его случае, так что он добавил строже:

- Я серьёзно, Наруто. Он же не соображает совсем, когда напивается, и может вдарить тебе. Если ты ответишь неудачно и прибьёшь его, то тебя никто не отмажет.

Узумаки самоуверенно фыркнул, не придав его словам необходимого внимания. Его попытка выглядеть умнее, чем есть на самом деле, делала его лицо еще глупее обычного.

- Саске, я ж не совсем тупой. Сказал же, все будет супер. - парнишка вёл себя так, словно все понимает, и, возможно, он по-настоящему верил в это, но, конечно же, это было не так. Если б он понимал, то не творил бы одну херню за другой. - И я обещаю не глупить.

К последнему Учиха отнёсся с особым скепсисом:

- Обещания ты херово держишь.

- Грешу. Но тут сдержу, клянусь. Мне в тюрьму, знаешь ли, неохота.

***

Жизнь была бы сладкой сказкой, если бы неугодные мысли о Фугаку были единственным, что её омрачало, но у Саске была уйма поводов для того, чтобы кислая мина не сползала с его лица. У всего есть свой предел, а хорошего, как принято говорить, так и вовсе помаленьку. Эйфория от тишины, увы, не могла длиться вечно, и когда эффект спокойного блаженства стал постепенно рассеиваться, опьяняющая завеса спала, по-новой открывая Учихе все старые раздражители. Большое скопление людей в одном здании вместе с ним вновь обрело значение, словно по-новой засуществовав, к сожалению парня. Снова его раздражали их голоса, их шаги, само их пребывание за такой пустяковой преградой, как какая-то стена. Что толку от десятков сантиметров бетона, если он все равно их слышит? Ни о чем Саске не мечтал так сильно тогда, как об изоляции ото всех в каком-нибудь подземном бункере. И пускай его зовут неблагодарным истериком. Наплевать. От того, что жгучая непереносимость общества других людей прогрессировала, час от часу брюнет вскипал всё сильнее, а его злость обращалась ко всему - от собственной стерильной палаты до врачей и пациентов. Саске раздражало всё, на что бы ни падал его взор или ни улавливал его слух. Искать логичное объяснение его гнева утратило всякий смысл. Эти больничные стены бесят просто так. Эти люди, не причинившие ему никакого вреда, бесят просто так. Повод был не нужен. Это было перманентное состояние истеричной и капризной злобы, которую могло унять только исполнение его «хочу». Проблема была в том, что хотелка парня была недостижима за тот срок, что устроил бы его, и когда хирург сообщила ему и его родне, сколько ещё потребуется пробыть в больнице, Саске едва не разорвало на части от негодования:

- Три месяца?! Издеваетесь? Я лучше сдохну, чем проторчу здесь три месяца!

Его и без того тощие черты лица заострились, скулы напряглись из-за стиснутых от злобы зубов. Парень слабо заёрзал влево-вправо, раскачиваясь, словно перевёрнутая черепаха, пытающаяся перевернуться и уползти прочь. Но какие бы усилия он ни прикладывал, корсет и ремни сковывали и пресекали его нелепое дёрганье, удерживая в одном положении - лёжа пластом на спине.

С тревогой в глазах Микото метнулась к койке сына, чтобы как обычно унять его травмоопасное буйство просящими уговорами, пока он продолжал громко протестовать:

- Я ни за что не останусь здесь!!! Нет!

Итачи, непродолжительно пронаблюдав за разыгравшейся сценой, лишь устало вздохнул, а после перевёл взгляд на Цунаде, ища хоть какой-нибудь компромисс:

- Что по поводу домашней реабилитации и ухода? - вопросительно предложил он.

За младшего брата Итачи никогда не испытывал стыда. Наверное, просто потому что любил, вот и оправдывал, закрывая глаза на все остальное. Видя приступ истерики младшего, он не чувствовал неловкости, разве что усталость и сочувствие. Ему ли не знать «специфический» характер Саске?.. Итачи предпочитал называть его поведенческие отличия особенностями, а не странностями. Саске всегда был таким нелюдимым недотрогой. Младенцем он слёзно вскрикивал, если родственники брали его на руки «потискать»; хныкал и корчился, когда мать прикладывала его к груди; капризничал, если кто-то из взрослых играючи с ним сюсюкался. По возможности других детей Саске игнорировал, не проявляя к ним интереса ни в саду, ни на детских площадках, не имея желания ни играть с ними, ни даже знакомиться. Но когда кто-то сам к нему приставал чересчур настойчиво, он шарахался, стремился уйти, а если это не срабатывало, то, да, все заканчивалось уже знакомой истерикой с воплями. Он вел себя так, словно прикосновения других людей оставляли на его теле незримые ожоги. Впрочем, с возрастом мало что поменялось, но никто и никогда не ставил ему специфических диагнозов. О том, что с Саске что-то не так, в принципе, никто не задумывался. Подозрений на то не возникало.У него не наблюдалось отставания в развитии - напротив, он достаточно рано научился говорить и ходить, - он ясно осознавал происходящее вокруг, реагировал на внешние факторы, демонстрировал подражание взрослому поведению, как делают это дети, и со стороны создавал впечатление здорового, абсолютно нормального ребёнка. Ни у воспитателей в детском саду, ни у школьных учителей не возникало вопросов по поводу него. Сообразительный, порядочный, старательный мальчик, просто тише и на порядок спокойнее сверстников. Грех жаловаться. Его девиантное поведение почти не фигурировало в повседневной жизни, проявляясь в конкретных тонкостях и в конкретных случаях. По крайне мере так было аварии.

По неизменившемуся лицу хирурга было ясно, что к поведению Саске персонал больницы вынужденно привыкал. Его выкрики уже никого не удивляли и не заставляли вздрагивать от неожиданности, за исключением Микото: та так и реагировала, молниеносно бросаясь к младшему сыну. Для прочих он давно закрепил за собой статус того самого сложного пациента, которого надо просто перетерпеть до выписки. К его выпадам врачи и медсёстры относились с обыденностью и профессионально тихим раздражением, неодобрительно обсуждая парня между собой в ординаторской.

Не став отвлекаться на бунт пациента позади, Цунаде спокойно, но уверенно пояснила:

- Транспортировка очень нежелательна. Помимо того, что она затруднительна, поскольку пациент в данный момент полностью лежачий, мы имеем дело с непростой операцией на позвоночнике, и случайная неосторожность может привести к осложнениям и новым травмам, - голос её был предупреждающим, нацеленным на то, чтобы донести до родственников пациента, а в особенности до впечатлительной матери, всю важность того, чтобы парень не покидал больницу раньше времени. - Конечно же, лучше, чтобы лечение и восстановление проходило в нашем медицинском центре, под наблюдением врачей. У нас есть всё необходимое для успешного выздоровления, включая специальные ортопедические матрасы, медицинские каталки для перемещения пациента по больнице и прочие средства ухода, включая гигиенический уход.

От её крайнего замечания Саске несдержанно поморщился. Бледные сухие губы скривились, непроизвольно дрогнув, выражая его отвращение. Гигиенические процедуры давались ему особенно тяжко и являлись, пожалуй, главным испытанием для его нервной системы и гордости. Если раньше он мог хотя бы что-то, хоть какие-то зачатки базового минимума, то сейчас был способен максимум лежать и беспомощно терпеть. Руки посторонних касались его тела, проходились по самым интимным местам, омывая водой, протирая гигиеническими салфетками и нанося защитные крема и мази. Так уязвимо и одновременно отвратительно чувствовать на своей коже чужую: как чужие ладони, чужие пальцы, поглаживая и надавливая, разминают его мышцы. От этого внутри как будто затягивался тугой узел, конечности затвердевали, лёгкие сковывало, мурашки пробегались холодящей волной, а к горлу подступала тошнота, усугубляемая бушующей злостью и никуда не ушедшей паникой. При контакте с водой, при её реальном звучании брюнета колотило крупной дрожью, так что и троим санитарам не удавалось его зафиксировать в полностью статичном положении. Даже в еле-еле подвижном положении его мотыляло то вправо, то влево, вертело, выгибало, скручивало и выворачивало, как при эпилептических припадках. Судороги сопровождались раздирающими горло криками и воплями, перерастающими в нечеловеческие завывания, от которых не только у других пациентов, но и у опытных медработников душа замирала на пару мгновений от смеси недоумения, испуга и ощущения нахождения в пыточной, а не центре помощи и здоровья. Глушить конвульсии при помощи успокаивающих препаратов на каждодневной основе было чревато не самыми положительными последствиями, поэтому чаще врачам приходилось обходиться без них. Саске крепче прижимали к койке большим количеством ремней, пока он упирался, словно котёнок перед утоплением в ведре. Моменты проживания столь необходимых унизительных процедур Учиха с усердием закапывал в памяти, но они вновь и вновь будоражились, проклёвываясь наружу туманными и беспорядочными обрывками.

- К тому же, - Цунаде продолжила, не сбиваясь со своей явно подготовленной на такой случай речи, - нам нужно исключить возможность рецидива инфекции. Настоятельно рекомендую хотя бы дождаться, пока пациент сможет вновь принимать сидячее положение, но это тоже займёт время от двух до шести недель.

Саске отнекивался и огрызался, но приговор был вынесен. То, что его не заберут домой раньше, он прочел по выражению лица Итачи и, что удивительно, по тени решительности в глазах матери. Те уже однажды повелись у него на поводу при схожих обстоятельствах и пожалели. Трюк повторно не сработал, и все, что оставалось парню - проглотить свое недовольство.

Знал бы Саске заранее, какие месяцы его ожидают, иронично бы осклабился невесёлой ухмылкой. В его ситуации ничто не возвращалось к норме само по себе. Это не как с рядовой травмой - подвернул, например, ногу, подождал пару деньков, и всё пошло. Ох, нет... Первый его жалкий потуг сесть кончился в общем-то ничем существенным. Двое санитаров страховали его, хилого дистрофика, придерживая под лопатками. Учиха не без помощи едва-едва оторвал тело от матраса, как тут же стиснуто затараторил сквозь зубы, чтобы его живо клали обратно. От боли перехватывало дыхание, что аж искры из глаз сыпанули. Так повторялось снова, и снова, и снова. Каждый день по нескольку раз. Достигая определённого наклона, парень не мог терпеть дальше, возвращаясь на койку. Градус наклона потихоньку увеличивался, но происходило это отнюдь не быстро, через какие-то нечеловеческие усилия и неумолимую боль. Боевой дух Учихи стабильно пребывал в минусе, и, как несложно догадаться, адские ощущения вдоль позвоночника не заряжали никаким азартом. Он бы с удовольствием пропустил пыточный процесс «восстановления» двигательных функций, но Цунаде решительно не давала ему послаблений. Эта женщина средних лет, почти что старуха, основательно взялась за брюнета, держа его в ежовых рукавицах. Она самолично контролировала, чтобы все процедуры оказывались капризному пациенту в полном объёме: понимала, что иначе тот бы одеревенел, до конца жизни оставшись вот так лежать пластом. Да, больно, порой даже очень, до слёз и вскриков, но так надо. Без боли нет результата.

Далеко не сразу у Учихи получилось принять положение, приближенное к сидячему. Сперва на пять секунд, на десять, пятнадцать. Прогресс в этом деле был до утомления медленным, и надбавки в виде пары-тройки секунд казались Саске сущей ерундой. Но мало-помалу секунды складывались в минуты. Отдушиной было то, что в моменты его терпения и смирения с него снимали идиотский корсет. На этом плюсы заканчивались.

Узумаки с его «подбадриванием», честно, скорее бесил, чем приносил облегчение, однако в его присутствии Саске ставил новые личные рекорды. Наверняка из-за глуповатых речей омеги, когда тот звонко подначивал его и брал на понт в стиле:

- Ты чё, баба, что не просидишь ещё пять минут, а?

Взаимосвязь альфа не улавливал, но не суть.

Порой Наруто выдавал и что-то адекватное. Что-то человечное и чересчур сентиментальное как для бирюковатого Учихи, так и для уличного хулигана:

- Ничего, ничего... Это всё пустяки. Нормально всё. Сидишь же? Сидишь, и ещё сможешь. Вот... Не смотри на часы, смотри на меня, лады? На меня, Саске, - бормотал блондин, пока приятель мёртвой хваткой сжимал его запястье, с пыхтением идя на новый рекорд.

***

Впервые в своей жизни Узумаки не знал, какое выражение лица ему подобрать. Неловко переминаясь напротив кровати друга, он никак не мог определиться с эмоцией. Вроде и понимал, что не стоит слишком откровенно реагировать, что правильнее будет выразиться деликатнее, помягче, но морщинки сами собой собирались на лбу, пока парнишка изо всех сил прогонял скорчившуюся гримасу. То была смесь недоумения, удивления и в меньшей дозировке брезгливости. Бесспорно, Наруто искренне считал, что шрамы на мужчине - это круто и брутально, но то, что предстало перед ним, скорее напоминало заплатку на штанах, пришитую далеко не руками первоклассного мастера. Узумаки в начальных классах на уроках технологии мастерил что-то на подобном уровне, криво-косо закрывая дырку в ткани лоскутом отличного от основного цвета.

Учиха, сидевший к нему спиной со снятой больничной сорочкой, похожей на бабкину ночнушку, устал от его молчания:

- Что? - нетерпеливо, с претензией буркнул он. - Как это выглядит?

- Не, ну, - блондин неуверенно помялся перед ответом, растягивая слоги, а затем выдал неубедительное: - Нормально. В принципе.

Его мимика отражала действительность лучше всяких слов, и как бы Наруто её ни маскировал, обмануть ни себя, ни Учиху у него не вышло.

- Понятно, - сухо бросил тот, даже не недовольно.

У Саске изначально не было никаких ожиданий. На то, что его спина сохранит лицеприятный вид после всех тех манипуляций, что на ней проводились, он не рассчитывал. Был готов, и всё же не хотел смотреть на следы операции лично: ворочалось сомнение, что если он сам увидит уродство на своём теле, то его принятие пошатнётся и обернётся провалом.

- Правда, всё не так плохо, - запоздало спохватился убеждать Узумаки, но прозвучало это так же неубедительно, как и в первый раз.

Саске саркастично фыркнул:

- Ну да. Разумеется. На твоей морде так и написано, что всё прекрасно.

- А ты на мою морду не заглядывайся! - распетушился парнишка, но скорее оттого, что не представлял, как иначе разбавить обстановку.

Между ними натянулась плёнка молчания: неуютного для первого и безразличного для второго. Не желая более мусолить тему своего внешнего вида, Учиха вяло зашевелился, одеваясь обратно. Пока он просовывал голову через вырез, ночнушка задралась, и бедро, не прикрытое простынёй, оголилось. Узумаки насупился, заприметив на боковой его части какое-то поблёскивающее потемнение и ещё выше продольный след от затянувшегося шва.

- А с ногой чё? - изумился он. - Тебе ж вроде операцию на спине делали.

Саске машинально посмотрел на упомянутую конечность, а затем, пожав плечами, обыденным тоном пробормотал:

- Им же нужно было откуда-то взять новые кожу и кость, - как будто бы это было самое обычное дело.

По сути, так оно и было во врачебной практике, но для неосведомлённого Узумаки это прозвучало невероятно и жутко. Как так? Взять и пересадить кожу, да ещё и кость? Глаза парнишки округлились, брови поползли вверх, а челюсть же, наоборот, вниз, приоткрывая рот:

- Из ноги??? - громко ошеломился блондин. - Нихера себе ты конструктор! Жесть...

Его по-детски искренние эмоции оставили Учиху равнодушным. Были вещи, которые вызывали у него куда больший интерес, нежели уродские рубцы:

- Как дома? - спросил парень с намёком на опасение.

Мгновенно успокоившийся взгляд Узумаки прямо заявлял о том, что эта тема никому из них не была по душе. Что-то серьёзное, семейное, но лишённое родного тепла, и совершенно не такое, какое бы им хотелось.

- Ни хуже, ни лучше, - скупо ответил омега.

Это описание подходило как нельзя кстати. В подробности парнишка не вдавался, ибо зачем? Учиха и так отлично представлял, что происходит дома в его отсутствие.

- Буйный?

- Средне, - Наруто потряс ладонью, жестом выражая степень агрессивности и неадекватности того, чье имя им было неприятно произносить. - Скандалит, но он безобиден в том состоянии, в котором возвращается. Ему хотя бы до дивана доползти, а то и до крыльца. Так что не парься. Я ничего такого не допущу.

Нечитаемый взгляд Учихи кое-как сконцентрировался на физиономии друга да так и застыл. С минуту он пялился перед тем, как кивнуть, чтобы поставить в их разговоре точку. Но спокойнее ему не стало. Исходя из слов Узумаки, отец стал пить больше, раз даже до койки добирается ползком, если всё-таки добирается. Правильно, не надо же нынче являться в офис в приличном виде. Нет работы, что ещё делать, как не убухиваться в хлам? Где Фугаку так нажрался и с кем - парня не волновало. Его мысли беспрестанно занимала мать и то, в каких условиях ей приходится жить. С кем ей приходится жить... На языке суетливо вертелась просьба: в следующий раз не затаскивать отца со ступенек в тёплый дом, а оставить на улице, на растерзание морозу и холодной смерти, которые эта пьяная туша, скорее всего, даже не ощутит из-за шалящего в крови градуса. Свою просьбу парень так и не озвучил.

***

Полусидя на койке, Саске нахмурился от собственной задумчивости, слегка наклонившись вперёд для лучшего обзора. Взгляд медленно плыл вслед за двигающейся по его стопе длинной спицей, пока невролог вела её выше от пятки к кончикам пальцев.

- Здесь чувствуется? - уточняюще спросила Шизуне, после чего посмотрела на парня, ища на его лице признаки реакции на незначительные щекотку и покалывание.

Вместе с ней своё внимание на нём сосредоточили и все остальные присутствующие. Брат, мать и Цунаде ждали его ответа. Но Саске молчал. Его прищур стал ещё сосредоточеннее, но... он не был уверен. Повисла пауза. Было ли что-то? Касание закруглённого острия казалось каким-то иллюзорным, на грани его же выдумки: поверхностное, недостаточное, не отчётливое. То ли он что-то почувствовал, то ли это всего-навсего самообман. Учиха видел движение спицы по своей коже, и, возможно, фантазия подхватила картинку, дополнив её соответствующим «ощущением». Уловка разума. Или нет?..

Саске успел отвыкнуть от каких-либо ощущений в ногах. В первые месяцы после аварии они ещё худо-бедно откликались на его команды, и ему удавалось вяло шевелиться и даже вставать в самом начале. Однако со временем конечности ослабели и отнялись окончательно. Мышцы истончались, усыхали и при отсутствии привычной нагрузки медленно, но верно атрофировались, из-за чего нижняя половина тела Учихи визуально отличалась от верхней. На ней потеря веса и без того худощавого парня отразилась куда явственнее. Плохой аппетит и всё то продолжительное лежание, пока Саске пребывал в сопоре и унынии, явно не пошли ему на пользу. Как бы он ни хмурился, ни концентрировался на ощущениях, у него никак не получалось разобраться, что именно он себе внушает: отсутствие покалывания или его наличие. И внушает ли он себе вообще что-то?..

- Я... я не знаю, - придушенно пробормотал брюнет, в итоге сдавшись непониманию. Путаться в догадках не было ни малейшего желания.

Он очевидно помрачнел, подумывая о том, что всё-таки ничего не было. Ничего существенного. Просто ему хотелось почувствовать, вот мозг и подкинул тактильную обманку. Игры воображения всегда быстро срабатывают. С другой стороны, а на какой результат он рассчитывал? Что произойдёт чудо, и чувствительность невероятным образом вернётся к нему за нихрена, из-за одной дурацкой операции? Это было слишком глупо и наивно. Искорка раздражения на секунду всколыхнулась где-то в груди. Интерес брюнета к происходящему таял на глазах, сменяясь усталостью и знакомым желанием отстраниться ото всех.

Безразличие пеленой заволакивало и без того мутноватые глаза парня. Замечая это, Шизуне предприняла попытку вернуть его внимание. Она повела спицей вверх к его колену, слегка укалывая кожу каждые три-четыре сантиметра.

- А тут?

Её вопрос остался проигнорированным. Саске более не следил за её манипуляциями, продолжая угрюмо щуриться. Он терялся в ощущениях, не отличая, что ему показалось, а что взаправду было. Да или всё-таки нет... Напряжение в теле росло, а вместе с тем по хрупкому самообладанию Учихи расползались трещинки. Горечь рассерженности щекотала корень языка, подстрекая огрызнуться и послать всё к чертям собачьим.

Другие присутствующие наблюдали за происходящим, сохраняя боязливое безмолвие. Мать и брат стояли сродни каменным статуям, не двигаясь, и лишь Цунаде, сидящая в углу на стуле, с задумчивым видом придерживала подбородок ладонью, еле поглаживая. Они все ждали, но единственное, что чувствовал Саске, - как тускнеет и иссякает их оптимизм. И, признаться, это давило.

Невролог вымученно вздохнула. Неразговорчивость пациента никак не прибавляла радости и любви к её работе. В конце концов, не так уж много ей платят, чтобы она по часу с каждым здесь нянчилась, лебезя и устраивая танцы с бубном. Однако присутствие коллеги и, что важнее, официальных представителей больного являлось неплохим таким сдерживающим фактором, мотивирующим попридержать собственное негодование. Видя, что Учиха затрудняется с ответом, Шизуне решила попробовать по-другому:

- Закрой глаза.

По её мнению, отсутствие визуального сопровождения должно было распутать ком непоняток в голове Учихи, ибо, как известно, именно зрение служит основным источником информации для человеческого мозга. Улавливая логику врачихи, Саске нехотя, но закрыл глаза, окунаясь в относительную темноту. Так началась глупая игра в угадайку:

- С какой стороны я вожу? - невролог приставала к нему с комариной назойливостью.

Её писклявый голос мешал, пусть и не слишком. От того, с какой натугой брюнет жал брови к переносице, в голове постукивала мелким молоточком боль. Учиха плотнее сжал губы. Подсказка Шизуне никак не помогла... Наоборот, стало только сложнее, и теперь он вообще не мог определиться, где эта чёртова спица. На какой ноге? На правой? Левой? Она все на том же месте, что и была? Или уже нет? Где?

- Саске?

Спицей кололо как будто бы везде и сразу, но при этом нигде определённо. Реальных или нереальных ощущений было такое огромное количество, что парень не поспевал их осмысливать и различать. И там, и здесь, выше, ниже, то справа, то с противоположной стороны, то в двух и более точках в одну и ту же секунду. Ощущение распространилось, и покусывающие укольчики спицы хаотично чудились везде: торс, живот, грудь, шея, руки... В полутьме прикрытых век зарябило пятнами и странными кольцеобразными вспышками. Оттенки, которые не удавалось толком рассмотреть, мелькали то в такт укольчикам, то в разнобой. Это походило на издевательство.

- Саске, ты слышишь?

Очередной вопрос трелью прозвенел в ушах, и выдержка Учихи лопнула, как переполненный кислородом воздушный шар.

- Не знаю я! Не знаю!!! - распахнув глаза, выкрикнул он, срываясь под напором безумного тактильного калейдоскопа.

Микото робко вздрогнула, уже готовая сделать к младшему сыну шаг, но старший не дал ей влезть в работу врача. Он остановил её на старте, преградив путь рукой. Как бы материнское сердце ни тянулось утешить и успокоить своё измученное дитя, её ласка и мягкость, увы, не шли парню на пользу. Вслух Шизуне этого не сказала, но она была благодарна мужчине за сей жест.

- Соберись, пожалуйста, и не психуй, - попросила невролог, цепляясь за врачебную этику. - Очень важно определить степень чувствительности, чтобы мы смогли грамотно составить план твоей дальнейшей реабилитации.

Саске как проснулся:

- Дальнейшей..? О чем это вы?

Вся его утраченная вовлечённость по крупицам собиралась вновь. Оторопь схлынула с бледного лица, а глаза сверкнули гневными бликами, когда он быстро догадался.

- Саске, мы обсудим это позже... - пробормотал Итачи, настаивая, чтоб отсрочить грядущую волну негодования и злости, но безуспешно...

Было уже поздно. Саске дёрнулся, скидывая с себя покрывало и небрежно отмахиваясь от невролога. Женщина, не успевшая среагировать, выронила спицу из рук. Та полетела на пол вместе с белым тонким одеялом, глухо ударяясь о линолеум и закатываясь куда-то под койку.

- Нечего здесь обсуждать!!! - разразился в протесте парень. - Я уже говорил! Я говорил тебе нет! Снова и снова, много раз, нет! Нет! Почему ты не слушаешь? Почему никто не хочет спросить моё мнение?! Почему опять всё решается за меня?! Вы все решили за меня и притащили сюда! И вот опять никто не слышит меня! Я всё ещё здесь! Я не ваша безвольная кукла!

Парень тараторил не сглатывая, из-за чего слюна во рту копилась и вспенивалась. На выкриках он нечаянно брызгал мелкими каплями, отчего росло его сходство с бешеным псом.

- Успокойся, - подала голос Цунаде, вставшая со своего стула.

Резким, неосторожным телодвижением Учиха повернулся к ней, и вся его ярость тотчас обрушилась на хирурга.

- Иди нахер! Ты и твой центр, все идите нахер! Засунь план реабилитации себе!..

Жгучая пощёчина сбила брюнета с тирады. Микото охнула, прикрывая ладонями рот, оторопев, как и оба врача. Коснувшись лица, Саске ошарашенно уставился на старшего брата.

- Уймись, - небывало строго отрезал Итачи тоном, каким их раньше отчитывал отец. Даже голос почти такой же: грубый, тяжёлый, бескомпромиссный. - Эти люди помогли тебе, провели операцию и тем самым спасли твою жизнь. Прояви хоть каплю уважения и благодарности. Извинись.

Отойдя от шока, младший заартачился, по-новому хмуря брови. Он упрямо не издал ни звука, на что мужчина рычаще шикнул:

- Немедленно.

Влияние и авторитет старшего брата давили, но Саске назло поддерживал с ним зрительный контакт в знак неподчинения. «Диктат» родни подпитывал подростковое своенравие, из-за чего он сопротивлялся ещё рьянее. Парень шумно выдохнул носом.

- Пошли прочь из моей палаты.

________

Сперва были долгие споры, за ними уговоры, потом ругань, и так по кругу. Со всеми, кто заикался о реабилитации, брюнет вступал в конфронтацию, слепо игнорируя любые аргументы что брата, что врачей. Те взывали к его разумности, к рациональности, на худой конец - к чувствам совести и вины. Бесполезно. Всё равно что вести диалог с капризным несмышлёным ребёнком.

Узумаки не был бы собой, если бы не поучаствовал в разгорающихся семейных дебатах. Парнишка был последним в очереди на разговор с приятелем. Их беседа состоялась один на один, поскольку Наруто считал, что при прочих условиях Учиха бы без обсуждений послал его далеко и надолго.

Без приглашения блондин залез на узкую койку, устраиваясь у ее изножья, и облокотился. Места было мало, так что он приподнял тощие ноги приятеля, укладывая их на свои.

- Учиха, не будь идиотом. Не отказывайся. Это будет самая тупейшая вещь, если ты откажешься. Даже кретин вроде меня это понимает, так почему до тебя-то не доходит?

- И ты туда же... - с заметной усталостью пробурчал альфа.

- А ты как думал? Надо брать и хвататься за любую возможность! - пылко ответил Узумаки, ударяя кулаком о ладонь.

От того, как он ёрзал при жестикуляция, матрас пружинил, мелко раскачивая их вниз-верх.

Будь в палате кто ещё, он бы непременно впал в замешательство от того, что Учиха всё ещё не перешёл на повышенные тона. Не исключено, что причина в предыдущих стычках: эдак те выжали из него все соки, вот он и покладистый. Но персонал больницы уже неоднократно наблюдал некую закономерность, при которой в присутствии друга пациент становился общительнее и уравновешеннее.

- Надо, Саске. Однозначно надо, - продолжил омега, не отступая.

- Чтобы что, Наруто? Я ничего не чувствую ниже пояса. Это бессмысленно, и мне не нужно пробовать сотни массажей, чтобы это понимать.

Койка под ними тоскливо проскрипела.

Вжав лицо в ладони, Узумаки сквозь пальцы промычал что-то невнятное, но, вероятно, это была очередь из ругательств и проклятий. Он едва боролся с тем, чтобы не начать трясти товарища за плечи, пока тот не прозреет. Это тупое Учиховское упрямство вымораживало.

- Какой же ты... - промямлил он, опуская колкое обзывательство. Сев ровнее, Наруто откинул руки, эмоцонируя подстать себе: - Тебе не надоело быть куриной задницей? Аа, бесишь! Бесишь меня невероятно! Так бы и свернул тебе шею, вот честно!

И ничего. Учиха не съязвил в отместку, не рявкнул. Бестолковое молчание заполнило палату. Наруто пялился на Саске, тот встречно смотрел на него, и ни к чему определённому они не приближались. Парнишка прикусил губу, будучи без понятия, что этот черноглазый придурок от него хочет. Обозначь Саске опять свою позицию, ему бы было чем ответить, и их словесная баталия продолжилась. Но тишина всё тянулась и тянулась. От недостатка доводов парнишка внезапно почувствовал себя идиотом.

Кровать повторно скрипнула, ещё плаксивее, чем до этого.

- А если я пойду с тобой на эти занятия, согласишься? - наивно и просто спросил блондин, когда ситуация зашла в тупик. - Давай, как в детстве? Ты и я.

Не обдумывая его предложение, Учиха буркнул:

- Это унизительно.

- Ну спасибо, конечно, - в голосе блондина промелькнула нотка обиды, на что приятель угрюмо добавил:

- Да я не о тебе.

- Ты дурак, Учиха. - то был единственный вывод, к которому Наруто пришёл из их не шибко содержательной беседы.

И опять наступила короткая пауза, но на сей раз её прервал уже Саске:

- Я просто хочу домой, ничего большего...

- Вот как? - с намеком на саркастичную издёвку хмыкнул омега. - Вместо того чтобы решать проблему, ты выбираешь бегство? Отличное решение: запереться в своей комнате и спрятать голову в песок.

- Это все равно пустая трата времени.

- Нет уж.

- Наруто, я серьёзно.

- Как и я. И я говорю «нет». Мы не можем вернуться домой ни с чем, когда выпадает шанс что-то исправить, - от незнания, куда выплеснуть возникшее негодование, парнишка шлёпнул себя по колену. - Саске, что случилось? Ты же старательный парень и до мозга костей упрямый, когда чего-то хочешь. Или ты не хочешь снова встать на ноги?

- Идиотский вопрос. - почти огрызнулся брюнет.

- Самое то для твоих идиотских капризов. Вспомни, каким ты был осенью. Тебе было плевать на все и всех. Ты оспаривал прогнозы врачей, рвался прочь из палаты и ставил на уши всю больницу, так что тебя даже выписали преждевременно, настолько ты всех достал своим упорством. - пока Наруто перечислял, его голос сам собой обретал нотки восхищения, гордости и ностальгии.

- Моё упорство привело меня к болям и операции, - резонно напомнил Учиха, осаждая его.

Блондин цыкнул, вынужденно соглашаясь:

- Да, пример хреновый, но ты понял, что я имел в виду. То упорство было глупым и нездоровым, но ему бы позавидовал любой. Мало кто с твоими травмами вообще осмелился бы встать и просто пойти, как так и надо. Ты старательный, упрямый осёл. Но сейчас, когда твои старания так нужны, ты говоришь: «Я не могу»! Какого черта, объясни!? Почему?..

- Сказал же, это унизительно.

- Унизительно? - переспросил парнишка так, будто услышал несусветную чушь.

И тогда от его преуменьшения проблемы Учиху прорвало:

- Да!.. Унизительно! Унизительно учиться ходить или хотя бы стоять в шестнадцать лет, как будто я беспомощный годовалый ребёнок. Это базовые вещи, самый минимум, который мне недоступен. Я это мог, а теперь нет. Все эти навыки у меня уже были, но я потерял их и вернулся к самому началу, на дно, - прервавшись на то, чтобы глотнуть воздух, парень неосознанно смял в ладонях простыню. - Я отстающий. Как ещё я должен себя чувствовать?.. Посмотри на меня и на других...

- Да похуй мне на других! Мы о тебе говорим! - на эмоциях выпалил омега. - Учитывай обстоятельства, а не путай хер с палкой. Жизнь - вообще не сказка, и всякое в ней случается, чего не предугадаешь. Но все знают, как бывает сложно преодолевать её испытания. То, что ты не сдаёшься, что ты пытаешься, это не унижение и не демонстрация слабости, а наоборот, показатель силы духа. Саске, такие люди, как ты, их труд над собой, их превозмогание над несправедливостью судьбы вдохновляют других.

- Всего лишь романтизация, чтоб калекам вроде меня дышалось проще.

- Че? Какая романтика? Она тут при чём?

Эти вопросы Саске предпочёл оставить без комментариев, окинув приятеля многозначительным взглядом.

Игнорируя его, Узумаки вздохнув:

- Да уж, приятель... Не думал, что скажу это, но я скучаю, по тому высокомерному придурку и мистеру "Я лучше всех".

- Прекрати.

- Как же всё-таки хорошо, что у тебя в запасе есть приставучий друг. Говори что хочешь: что я наивный, что я дурак, балбес и идиот последний, я вот чувствую, что всё получится. Веришь или нет, но я в этом уверен. - для пущей убедительности блондину не хватало только ударить себя в грудь. - Именно поэтому я не могу позволить тебе сейчас сдаться. Не хочу, чтобы ты сожалел об упущеном всю оставшуюся жизнь. Так что давай, перестань распускать нюни и верни мне того самоуверенного мудака-Учиху, которому я завидовал всю свою жизнь.

- С твоими речами только на благотворительности выступать. - уклончиво передразнил приятель, и, к своему стыду, Узумаки не сдержал усмешки:

- Заткнись, я ж от души.

На его попытку свести всё к глупой шутке Саске хмыкнул, но, вспомнив, о чём был их спор, опустил глаза в пол, сжался и как будто бы уменьшился в размерах. Как бы омега ни старался, какой уверенный оптимизм ни излучал - этого критически не хватало.

- Нет, Наруто... Я не смогу. Нет... я не... - не наскребя в себе смелости договорить, Саске стушевался и сник.

Чем дольше Наруто вглядывался в опустевшие глаза друга, тем больше убеждался, что тот прав. Он не сможет. Хоть часами напролёт скачи вокруг него с мотивирующими речами, Учиха останется неподъёмным. По крайней мере, этот, появившийся после аварии. Взывать к прошлому ему бессмысленно - его нет. Может, какие-то его черты уцелели, но те крохи годны служить разве что напоминанием о былых временах, и на этом всё. Тот Саске, готовый идти по головам ради своего, умер ещё осенью. Старыми методами до нового не докричаться, и сколько его ни подбадривай, он ничего не сделает для себя. У него не найдётся на это сил, и, пожалуй, даже их дружба не обеспечит необходимый толчок. В отношении себя он бесхребетный, сломанный слабак. Тряпка, истерик и трус. Для Саске его собственное благополучие не имело никакой ценности, однако...

Прозвучал вопрос, заставивший его сразу обернуться и перемениться в лице:

- Ты же хочешь защитить её от него? - голос Наруто был непривычно холоден и расчётлив, идеальный для того, чтобы дёрнуть за самую чувствительную и болезненную струну в душе другого человека.

Как он и думал, уточнения не потребовались, чтобы Учиха его предельно понял. Чистой воды манипуляция, зато какая... Блондин точечно знал, куда давить и чем пользоваться, ибо кому как не ему известно самое уязвимое место лучшего друга: ключевая фигура всех переживаний, вокруг которой крутится основная масса его страхов. Мама... Его главная слабость.

- Неужели не поборешься за эту возможность?

Физиономия Учихи, ранее искажённая жалостью к себе, пределом людского отчаяния и безнадёжности, вдруг осуровела. Чернеющие глаза наполнились, нет, не воодушевлённой готовностью к действию, не энтузиазмом и не настроем на позитивный исход, а куда более эффективными для парня катализаторами - глубинной ненавистью и затаённой обидой, что бешено искали выход наружу. Что-то иное, пока неясное и странное, пробудилось в Саске в тот момент. Всего на секунду Наруто почудилось, будто перед ним сидит кто-то чужой, отчего по затылку невольно прокатился холодок. Он почти пожалел о том, что ляпнул. Но слово не воробей. Что бы то ни было - фитиль наконец-то зажёгся.

***