Ливень

***

Узумаки шагал по заснеженному тротуару, пиная кроссовкой продолговатую ледышку. Руки были спрятаны в карманы бесячей широкой куртки, в которой хрен развернёшься. На автобус он успешно опоздал, случайно выбросив в мусорный бак сменку вместо мусора. Путаницу заметил непосредственно будучи уже на остановке. Постоял, потупил, пока хронологический пазл складывался в объяснение, каким образом пакет снова оказался в руке, если он недавно его выкинул. Когда парнишка осознал, выругался и потелепал обратно. Делать нечего, пришлось лезть и доставать. И вот он шёл в школу пешком, с заранее подпорченным настроением.

Быт за эти недели превратился в быстротечный хаос. Школа, дом, Учихи — везде нужно было что-то делать. У Узумаки хватало и сил, и энергии, но не времени. Создавалось впечатление, что он нигде не успевает. С одной стороны долги, из-за которых можно вылететь с учёбы, с другой «приятель», за которым нужно следить, с третьей матушка, с её просьбами то сходить в магазин, то отец со своим гаражом, то ещё что-то. И где-то там вдобавок затесался Курама. Жаль, нельзя быть в нескольких местах одновременно, а не разрываться между ними. Занятость давила на плечи, и в суматохе время летело с невероятной скоростью. Ещё и Итачи торопил его с разговором о Саске, а с этим всё вообще было туго. Блондин думал, что после того вечера откровений их общение продвинется вперёд, на новый уровень, но, наоборот, всё как будто бы только ухудшилось. На личные темы они с той ночёвки более не разговаривали, и как бы Наруто ни подталкивал к этому, Учиха на контакт не шёл. Он стал… апатичнее.

***

Январь скоро должен был подойти к концу. Дни шли своим чередом, не шибко отличаясь друг от друга. За окном всё та же картина. Редкие машины, непримечательные прохожие в цветастых пуховиках. У всех какие-то дела, все куда-то спешат. Небо затянуло облаками, как серым полотном. Когда оно рваное, и в образовавшихся дырах мелькают кусочки негреющего солнца. Снег близь дороги коричный, смешанный с грязью и пылью, но чем ближе к участкам, тем он чище. Белые газоны, крыши соседних домов, даже ветви деревьев, и те припорошило. От белизны глаза щипало, вынуждая невольно щурится, потому в окно Саске смотрел редко, предпочитая оставаться в потёмках. Шторы задёрнуты, а лампа под потолком не горит. От света ему в последнее время было особенно неприятно. Голова болела сильнее. К мигреням парень привык. У него вроде как даже какие-то специальные таблетки от неё были, но он пил их лишь в крайнем случае, когда терпеть было уже невмоготу. От лекарств его мутило. Тазик занял позицию под кроватью, и, когда тошнота подкатывала к горлу, Учиха как в лихорадке хватался за него. Рот наполнялся тягучей слюной, и дальше ничего не происходило. Никакого облегчения. Есть из-за этого стало сложнее. Из-за условий договора Саске приходилось пихать в себя что-то съестное, но больше половины содержимого тарелки в желудок не лезло. Кажется, он опять потерял в весе. На себя парень принципиально не смотрел, отворачиваясь от всякой отражающей поверхности, будь то зеркало в ванной или чёрный экран телефона. Зачем ему? Он и так был уверен, что выглядит паршиво. То, что видок у него неважный, читалось и в глазах матушки, и в глазах брата. Все так считали, просто молчали. Но от внимания брюнета не ускользали их встревоженные лица. Родственники маскировали их за фальшивой улыбкой, за разговорами о чём-то «хорошем». Брат приезжал на неделе. Почти сорок минут трещал что-то о том, что лето в этом году обещают особенно жаркое. Говорил что-то про красивые виды и билеты, про какие-то поездки «как раньше». Но это было бесполезно. Саске только кивал, видя, как старший поджимает губы и чуть хмурит брови, стараясь не выдать своей жалости.

Единственный, чьё выражение лица не кривилось подобным образом, был Узумаки. Тот проговорил что-то в духе «Херово выглядишь», и на этом всё. Хоть кто-то не смотрел на него, как на побитого щенка. Может, поэтому его компанию Учиха был способен выносить дольше всего. Периодически блондин перетаскивал его к себе в комнату, где по-прежнему было не так удобно и комфортно, как дома, но Учиха не сопротивлялся. Бросал, конечно, колкие фразы, но ничего серьёзнее. Его фокус всякий раз смещался на настенные рисунки. Учиха наверняка выучил сюжет их всех, что на каком листике изображено, но всё равно смотрел на них при каждом визите. В частности, на последние портреты. Все они нормальные. Вроде так и должно быть, пустяк, но в случае Узумаки это значило куда больше. Саске всматривался, но никак не мог понять, почему в глазах «не чужого» он теперь такой?

***

Наруто стоял перед набранной ванной, засучивая рукава. От воды исходил едва заметный пар, конденсатом оседающий на плитке. Воздух влажный и душный, слишком жаркий и некомфортный для блондина, но отлично подходящий для мерзлявого Саске. Тот ожидал, находясь в кресле-каталке и прикрывая полотенцем обнажённое тощее тело. Его стыд никуда не пропал, и он всё по-прежнему считал процедуру унизительной, сколько бы раз через неё ни проходил. Сжимая махровую ткань, омрачённый парень прижимал ту к бледной коже, прячась за ней и всё никак не выпуская из рук.

— Готов?.. — повернувшись к нему, спросил Наруто.

Они оба знали, что случится через несколько минут. Один предвкушал безумие, а второй собирался с духом для того, чтобы с этим безумием совладать. Учиха был чистюлей, но каждая попытка его умыть или ополоснуть в ванне больше походила на борьбу.

Саске поднимает хмурый матовый взгляд на блондина и слабо кивает. Он не готов и не будет, но надо. Чем быстрее они начнут, тем быстрее всё закончится. Чувство собственного достоинства ущемилось где-то под выступающими ступеньками рёбер, и парень всё же убрал от себя полотенце. В такие моменты он предпочитал пялиться в никуда, стремясь абстрагироваться от ситуации и отключить сознание. Напрасная попытка заставить себя поверить в то, что ничего позорного с ним не происходит. Подойдя к креслу, Узумаки поднял с того «приятеля», придерживая его под коленями и «приобнимая» за плечи. Брюнет плотнее сомкнул губы и нахмурился, отводя лицо в противоположную от парнишки сторону. Отвратительное и жалкое положение…

Когда Наруто остановился у самой ванны, соприкасаясь с той, он ощутил, как «друг» напряжённо сжался у него в руках, сродни коту, которого живодёры-хозяева решили искупать. Истощённые мышцы вмиг отвердели. Учиха был как единый комок из нервов. Наклоняясь, паренёк не спеша стал погружать того в воду. Саске вцепился в него сразу, хватая за одежду и отчаянно сопротивляясь. В накрывшей панике он норовил вывернуться, раскачиваясь и рвясь не пойми куда. Раздалось истеричное:

— Нет!!! — оно громким и неконтролируемым выкриком отразилось в стенах комнатушки. А затем снова: — Нет, нет, нет, нет! Нет!

Брызги разлетались, вода волнами выплёскивалась на пол, на заранее постеленные тряпки, пока Узумаки как мог удерживал брюнета, подавляя сумасшедшее буйство. В припадке парень впивался пальцами в белые акриловые бортики, срывая голос в воплях и хрипах:

— Нет!!! Нет!

В ужасе он барахтался как самый настоящий утопающий. В невидящих от страха глазах нет вменяемости, лишь затмевающий всё и вся испуг. Саске ёрзал, упирался и кричал так, будто его убивают наистрашнейшим способом, в то время как Узумаки всеми силами не давал ему перевалиться и вылезти из ванны. Говорить что-либо, дабы утихомирить брюнета, было бессмысленно. Парнишка уже пробовал, но всякое «Всё хорошо» или «Не бойся» оставалось безрезультатным и неуслышанным. Единственный выход — ждать, что Учиха выдохнется и обмякнет, а до тех пор его необходимо было держать. Благо, долго биться в истерике истощённый и худой «приятель» не мог. Ему банально не хватало запасов энергии, и в среднем через пятнадцать минут приступ паники сходил на нет.

Изнурённого Учиху всё ещё колотило от дрожи, его дыхание и пульс играли в перегонки, но он не брыкался. Постепенно он приходил в себя, заново учась соображать. Спина соприкасалось с твёрдой акриловой поверхностью, и это приносило парню дискомфорт. Гребень выпирающих позвонков покалывал и чуть пульсировал, но боль отрезвляла, поэтому Саске не менял позу, терпя. Ладони Узумаки лежали близь его ключицы на случай резкого рывка. По тому, как тот лениво повёл плечами, стряхивая с себя прикосновения, Наруто распознал, что парень «очнулся». Разглядывая его затылок, он давал ему время на то, чтобы унять трясучку. Весь промокший омега вздохнул:

— С успокоительными было бы проще.

— Тебе, — с упрёком буркнул Саске, не двигаясь, дабы случайно не создать всплеск.

Видя его резко негативную реакцию, Наруто своенравно оспорил:

— И тебе тоже.

Учиха привередливо хмыкнул, измученно пробормотав:

— Меня от них тошнит.

Будь его воля, он бы выбросил вообще все таблетки из своей персональной аптечки. Он ненавидел их: их горькое послевкусие, дурацкую круглую или овальную форму, коробчатую упаковку и то, как от них мутило. Но пить их приходилось, чтобы поддерживать жизнь в медленно разлагавшемся теле и справляться с болью. Однако от успокоительных Саске принципиально воротил нос. Ему не нравилось ощущать себя ещё большим овощем, чем он есть сейчас. Он принимал психотропные только тогда, когда водными процедурами с ним занималась мать, чтобы не доставлять ей хлопот.

Тряпки на полу были насквозь мокрыми. На плитке лужицы, а на бледной коже брюнета наверняка выступят новые синяки от того, как тот в порыве ужаса ударялся о ванну.

— А это разве лучше? — Узумаки обвёл рукой комнатушку, указывая на всю обстановку целиком.

Отвечать ему Саске ничего не стал.

— Ладно, покончим с этим, — сказав это, парнишка снял с крепления лейку душа и включил воду.

Учиха разово дёрнулся, но Наруто тут же вернул его на место и зафиксировал свободной рукой.

— Тише, тише, тише… — прошипел он, не задумываясь.

Дрыгался вымотанный брюнет уже хило, не крича, а поскуливая. Звук множества льющихся струй до боли напоминал шум ливня, и, чтобы от него отвлечь, Наруто мычаще напевал какую-то мелодию, будто утешая испуганного ребёнка. Не то чтобы помогало, но это было машинальное действие, которому он не придавал значения. Намочив жёсткие пряди, омега убрал лейку и взял бутылёк с шампунем. Пока он пенил чёрные волосы, кончики пальцев нащупывали на коже головы неровно зажившие шрамы от осколков. Они располагались преимущественно на затылке и макушке, но на левом виске и темечке также бугрились продолговатые рубцы. В отличие от тех, что вились по спине, эти не рассмотреть. Те, что между лопаток, на рёбрах, пояснице и ниже, постепенно белели.

Мелкий тремор у Учихи так и не прошёл.

— Почему ты так боишься?

Тот прошептал совершенно неясное для парнишки:

— Тонуть страшно.

***

Узумаки стал приходить позже и реже. Говорил, что всё из-за «дурацкой школы, дурацких оценок и дурацких учителей». Он нахватался кучи двоек, много чего пропустил и был вынужден всё расхлёбывать, задерживаясь после уроков. Саске понятия не имел, отчего тот не сбегал, как обычно. Из-за матери, наверно. Но парень сомневался, что на продлёнке «приятель» занимался чем-то полезным. Пялился на часы, небось, ожидая, когда стрелки тех позволят ему уйти. Вроде он ещё что-то натворил, из-за чего дополнительно оставляли дежурить. Вряд ли подрался или сломал что-то. Выходит, за дерзость учителю наказали. Что-то он не выучил, его вызвали к доске, а дальше ума много Узумаки не потребовалось, чтобы нахамить. Возвращался он ближе к вечеру. Иногда чуть раньше. Иногда не приходил совсем, оставаясь дома и помогая родителям. На двух стульях усидеть сложно, и с ролью порядочного сына он справлялся пока что на троечку.

***

— Он выглядит плохо, Наруто. Последнее взвешивание показало минус шесть килограмм.

— Итачи, дай мне ещё немного времени, ладно?

***

Учиха сложил руки на подоконнике, скучающе опустил на них голову, прильнув щекой к мягкому рукаву потрёпанной, но зато тёплой кофты. Сидеть так долго не получится, но Саске устал лежать. Те мышцы, которые он ещё чувствовал, затекали и гудели. Требовалась какая-нибудь активность, но от разминки он быстро утомлялся, и голова кружилась то ли от недоедания, то ли от слабости. Немощное тело чудилось неподъёмным. Парень хрипло вздохнул. Рука медленно потянулась к шторе, чтобы её отодвинуть. С третьего дёрга получилось открыть себе обзор на окно, за которым уже темнело. Тени пожирали зимнюю белизну, поэтому та не резала по глазам. Фонари уже зажгли, но они были больше жёлтыми, чем белыми. Но не оранжевыми, как светодиодная лента в комнате Узумаки. Эта глупая мысль на кой-то просочилась в голову, и Учиха поморщился. Прохожих нет, улица пуста, и ничего, кроме мелких снежинок, за прозрачной заслонкой не двигается. Видимо, сегодня Узумаки не придёт. После школы он сразу направится домой, в той дутой куртке, о которой так ненавистно отзывался, вопя, что в жизни не напялит её на себя. Напялил-таки. После того инцидента на мосту только в ней по улице и ходит, пусть и с недовольной рожей. За окном ничего интересного, так что Саске думал задёрнуть штору.

Когда кто-то шёпотом позвал его, он не обернулся и не вздрогнул. По спине расползся знакомый липкий холодок. Зовущий голос говорил чётко, но брюнет не мог определить, кому он принадлежит. Непонятно, мужской он или женский. Хотя ничего удивительного, ведь его воспалённая фантазия даже не потрудилась прикинуться кем-то живим. Болото. Просто грязная вязкая лужа, заражающая всё сыростью и плесенью. От неё затхло пахло гнилью, тиной и смертью. Не по-настоящему, но Саске всё равно старался вдыхать реже, ибо его обонятельные рецепторы, вопреки всякой логике, давали себя обманывать. И снова его имя, доносящееся не пойми из какого угла. И ещё, и ещё… настойчивее и громче. Парень знал, что в спальне никого другого нет, но всё равно повторял, словно мантру:

— Тебя нет, тебя нет, тебя…

Его бормотание прервал очередной звук, но на сей раз голоса были реальными, и их удалось опознать с первых секунд. Родители на первом этаже. Раздался первый — отцовский, затем более тихий — матушкин, и оба они соединились в унисонную ругань. Что-то громыхнуло и разбилось, а дальше Саске интуитивно зажал уши ладонями, и уже другие слова зацикленно прокручивались у него в уме. Не слушай… не слушай…

***

— Хочешь, я заберу тебя к себе на выходные? — предложил Итачи, глядя на младшего брата.

— Нет. Тогда она останется с ним одна.

***

Что-то назревало, и Наруто это не нравилось. Учиха отчего-то молчалив, но не так, как обычно. Прежде он игнорировал с равнодушным видом, а теперь казался таким…опустошённым, что ли. И уязвимым, как никогда. Он перестал едко ухмыляться и дразниться, цепляясь к словам. Перестал хмуриться, если Узумаки порол или творил какую-нибудь ересь. Перестал приказно требовать, брезгливо фыркать и язвить. Иной раз парнишка бы обрадовался, что над его нервной системой не издеваются, но это ведь Дураске. Он не должен вести себя так. Учиха похудел, с ним было что-то неладное, но на все вопросы он отвечал, что ничего не произошло. Сухое и неправдоподобное «Нормально». А блондин прекрасно осведомлён о том, что если «не чужой» говорит так, то всё далеко не нормально.

Причина была. Её не могло не быть. Просто Узумаки пока её не выявил. Дураске упомянул, что ему известно не всё, ведь он «не всегда рядом». Верно, не всегда, но часто. По крайней мере, был, пока ещё сидел на больничном или имел наглость прогуливать. Если подумать, то прогресс стремительно пошёл на спад, когда его походы к Учихам сократились. Что же он мог упустить, не увидеть и не услышать?.. По сути, много что. Может, он и не чужой в их доме, но всё так же гость. А гостям принято показывать не всё, чтоб они лишнего с собой не унесли.

***

Узумаки озадаченно пялился на обеденный поднос. Еда в тарелке съедена наполовину, ну или на две трети. Вздохнув, парнишка посмотрел на Саске. Хотя бы чай допил. На большее Наруто настаивать не рискнул, чтоб «приятеля» не вывернуло наизнанку. Он недоумевал, что не так. Учиха же ест, немного, но ест; его не рвёт, а цифры на весах уменьшаются. Сейчас вес брюнета был близок к тому, какой у него был сразу после аварии.

— Ты точно завтракаешь, когда меня нет? — недоверчиво покосился на «друга» блондин.

Тот зыркнул на Наруто, но взгляд прошёл сквозь него, как будто тот был прозрачным. А затем Учиха отвернулся.

— Я не нарушаю договора, — ровным тоном ответил он.

— А ужин? Ужинаешь?

— Узумаки, — уставше вздохнул парень, намекая, чтоб тот отстал от него со своими допросами и не вынуждал повторяться.

Блондин нахмурился с ещё большим недоверием, уставившись на «приятеля». Тот не пытался раздражённо прикрикнуть и за день ни разу не назвал его придурком или идиотом. Это настораживало.

— Ты чем-то расстроен?

— Унеси уже поднос на кухню.

И опять Саске не выказал раздражения, сохраняя неправильное спокойствие. Утопая спиной в подушке, будучи на кровати полулёжа, он с какой-то печалью втыкал в пустоту из-под приоткрытых век. Неясно, думал ли он о чём-то, или, наоборот, норовил отключить мысли.

Внизу раздался хлопок входной двери, и парень встрепенулся, дрогнув в плечах от неожиданности и рефлекторно повернувшись на шум. Наруто же не шелохнулся. Он насупился, видя перемену в поведении «не чужого».

— Что? — спросил парнишка, отупляя, в чём дело.

Тогда-то Саске понял, что Узумаки ничего не услышал. Он твердил, что какие-то там капли должны выправить его слух, но, видимо, не помогло. Неудивительно. Брюнета его таблетки тоже не шибко спасали.

— Отец вернулся раньше, — известил он дезориентированного омегу. — Подожди полчаса, не выходи пока, — теперь слова парня противоречили сказанным ранее.

Держа поднос в руках, Наруто уставился по направлению к выходу из спальни. Объяснения Дураске породили ещё больше вопросов.

— Давно у вас новые правила? — с недобрым подозрением паренёк перевёл взгляд на него.

— Просто побудь тут, пока он не уйдёт к себе.

— Он опять пьяный?

— Полчаса, Узумаки. Только и всего, — Учиха был близок к тому, чтобы просить.

— Ладно. — с зубовным скрежетом согласился блондин.

В нём закипала злость вперемешку с досадой. Он не помнил, когда видел Фугаку трезвым или без похмелья. С тем уже беседовали и Итачи, и даже Минато, но без толку. Попойки не прекращались. При уборке Узумаки натыкался на пустые бутылки из-под виски то тут, то там. Даже на «заначки» попадал. Микото всегда избавлялась от следов алкоголя, убирая те в мусорные пакеты, однако стеклянный звон сообщал парнишке о том, что именно он выкидывает. Насколько он знал, Фугаку не особо буянил, но иной раз ему приходилось выручать тётушку и тащить пьяную вусмерть тушу до дивана. Домой мужчина приходил с работы уже никаким, и Узумаки это порядком достало. Как будто у тётушки других забот нет, кроме как возиться со взрослым мужиком!..

Расстроенный вид «приятеля» усмирял жгучий пыл Узумаки, и тот смягчённо вздохнул. Он не привык к грустному Саске.

— Может… тебе пока книгу какую-нибудь дать?

— Не хочу.

***

Саске проснулся в знакомой темноте. К собственному удивлению, его разбудили не кошмары, не запах тины, не нарастающий страх. Это были прикосновения. Настоящие, реальные, тёплые. Хрупкая женская ладонь бережно гладила его по волосам. От этого ощущения всё внутри замирало и ныло, то ли приятно, то ли горько. Парень не смел и пошевелиться, чувствуя, как матрас продавливается под сидящей рядом матерью. Она едва задевала его плечо. Брюнет оторопело втянул воздух ноздрями, и грудная клетка нервно дрогнула от неосторожного вдоха. Сердце билось в странном беспокойстве, чересчур гулко. Постыдно гулко. Он не двигался, а она молчала, всё ещё думая, что сын спит. Пальцы плавно скользили по взъерошенной смольной макушке, перебирая пряди. Саске не был приверженцем нежности, не умея ни принимать её от кого-то, ни давать в ответ. Тем не менее он не отползал подальше от мягкой руки, испытывая такую странную и чуждую для себя потребность укрыться за кем-то. Неосознанно вспоминалось детство. Матушка так же гладила по голове маленького его. Иногда. До чего же давно… Тогда всё ещё имело смысл, а касания женщины были просто ласковыми, а не утешающими. Саске не просил, чтобы его жалели или успокаивали, но… он не выдал правду о том, что проснулся, не открыл глаза, чтобы она могла продолжать…

***

Приступы стали сильнее. Как и прежде, их вызвали неаккуратные движения Учихи, но теперь спровоцировать было легче, стоило как-то не так повернуть туловищем или не так лечь. Наруто был уверен, что причина этого хотя бы косвенно связана с быстрой потерей веса. Беда не приходит одна. Саске «советовал» ему напялить наушники, не обращать внимания и не слушать его, что бы он ни говорил, пока будет в безотчётности от боли. А слов от него было много. Проглатывая крик и комкая одеяло, он скручивался в три погибели, вертелся и выгибался, кусал край подушки, то ругаясь, то прося, чтобы всё закончилось. От перенапряжения из носа лила кровь, пачкая физиономию и простыни. Чаще прочего с его уст слетало желание «сдохнуть». Парень метался, в одну секунду умоляя Узумаки «остановить это», а в следующую он крепче хватал его, грозясь, что возненавидит, если тот всё разболтает.

Это стало… Нет, это всегда было пыткой и издевательством над обоими. К чёрту всё. Наруто дал себе семь дней, и если он не сумеет добиться от Учихи признания, то он сам сдаст его.

***

Саске пребывал в каком-то длительном сопоре, полностью затихнув. Он постоянно находился где-то в своих мыслях, совершенно ими не делясь. Подавленный и почти не реагирующий на Узумаки парень не отвечал на его вопросы вслух, лишь изредка кивая и не спрашивая что-либо в ответ. Он не сопротивлялся, если Наруто тащил его прогуляться на свежем воздухе; не звонил, когда тот был в школе; не огрызался, если парнишка взбирался к нему на кровать, опять предлагая что-нибудь поесть. У Учихи не было интереса даже к книгам, и к ним он не притрагивался. Наруто ощущал противную беспомощность, наблюдая за тем, как «приятель» отворачивается к стенке и замирает в таком безмолвном положении сутками напролёт. Его приходилось двигать, разминать, чтоб не образовались пролежни. Иногда этим занималась Микото, иногда Узумаки. Ни в том, ни в другом случае Саске не проявлял никаких эмоций, не упрямился, не гнал прочь от себя. Ему было плевать на то, что его трогают, переворачивают, сгибая и разгибая затёкшие конечности. Он пил таблетки и не спорил. В основном Саске спал, и разница между его спящим и бодрствующим состояниями была незначительной. Несколько раз Наруто заставал в тёмной спальне Микото, сидящую на краешке кровати и легонько приобнимающую сына одной рукой. Она чу-чуть покачивалась с ним в убаюкивающем темпе. Саске, устроив голову на её плече, позволял прижимать себя поближе, не избегая этого. Может, из-за того, что матери был нужен такой контакт, а может, он был необходим ему самому. Второй рукой женщина слегка сжимала ладонь сына, поглаживая её большим пальцем. Узумаки тогда не вмешивался и не грел уши, уходя на кухню или в зал.

***

Придерживая перила одной рукой, Наруто быстро-быстро спускался по лестнице, стараясь делать это не слишком шумно. Впервые за долгое время Учиха что-то захотел. Чай без сахара. Пускай это и не еда, но уже хоть что-то. Наруто и представить себе не мог, что когда-нибудь с таким желание будет выполнять его хотелку. Пройдя на кухню, блондин переглянулся с тётушкой. Та отдыхала, сидя на мягком стульчике и смотря на небольшом экране телевизора какой-то сериал по первому каналу. Наруто не вдавался в подробности, зная лишь то, что матушка тоже смотрит что-то подобное.

Саске по натуре был привередлив и брезглив. Это проявлялось ещё с детства, и Узумаки частенько путал такое поведение с высокомерностью или жадностью. Учиха не пил с кем-то из одной бутылки, не делился наушниками, и даже посуда со столовыми приборами дома у него была своя. Поставив электрочайник на подогревающую платформу, Узумаки цокнул крышкой. После он заранее решил подготовить поднос, перенеся тот на столешницу, чтобы не сновать по всей кухне. В пиале на столе, поверх конфет, лежало овсяное печенье. Может, взять? Саске не любит сладкое, но авось с чаем поест. Рассудив, Узумаки положил несколько штучек на блюдечко. Из носика бурлящего чайника заструился пар, и кнопка отщёлкнулась, уведомляя о том, что вода закипела. Окинув взором подставку для сушки посуды и не найдя нужного, блондин спросил:

— Тётушка, а вы не видели его стакан?

Микото отвлеклась, вставая со стула.

— А, да, сейчас, родной, — сказала она, подойдя к нему. — Я его убирала, когда протирала пыль, чтоб не разбить.

Когда женщина потянулась к навесному шкафу, рукав её вязанной кофточки задрался, обнажая предплечье, и Узумаки увидел опоясывающее запястье сине-фиолетовое пятно.

— Что это у вас?.. — вопросительно пробормотал он, указывая пальцем. — На руке.

— Это?.. — робко переспросила Микото, бросив быстрый взгляд на отметину. Женщина спешно поправила рукав, тем самым пряча её от глаз парнишки. — Да я стукнулась где-то случайно. Не переживай, милый.

Наруто так застыл как истукан, наблюдая за тем, как тётушка открывает дверцы шкафа, а взгляд её пытается не обнародовать переживание.

— Стукнулись, значит…

Достав гравированный стакан, Микото вручила его Узумаки:

— Вот, держи.

Тот заставил себя выдавить из связок бесстрастное:

— Спасибо…

Все прояснилось, Узумаки наконец-то понял. Он знал, что просто «стукнуться» так было нельзя, — по форме синяка знал, ведь у него на запястье был точно такой же от того, как Саске сильно сжимал его при приступах. Разве что размер другой. Ладонь, оставившая синеющий след на Микото, была явно больше.

***

Чуть влажная тряпка холодила кисть. Наруто стоял на подоконнике, задумчиво пялясь в окно вместо того, чтобы протирать его. Белой ручки всё ещё нет на своём законном месте. А ведь он говорил, что вернет её. Сколько уже прошло? Месяц или полтора? Сомнения по поводу возвращения пластмасски неумолимо росли. Учиха ещё не готов. Узумаки в нём не всегда был уверен, но Саске, похоже, доверял ему ещё меньше. И это задевало.

— Почему ничего не сказал? — Наруто не обернулся к «другу». Его интонация была несколько сердита, хотя он не акцентировал на этом, стараясь звучать невозмутимо. Он знал, что ему не нужно ничего пояснять, чтобы Учиха понял, о чём речь. С учётом того, что тот ныне не разговорчив, парнишка не рассчитывал на беседу. — Ты ведь поэтому «такой».

Узумаки крепче стиснул тряпку. Ему стоило догадаться с самого начала. Он ведь всегда допускал мысль, что такое возможно. Тревожные звоночки были ещё с осени, но он наивно надеялся, что дальше грубых слов не зайдёт, что в конечном итоге всё образумится. Когда же он сможет по-настоящему принять, что как раньше никогда уже не будет? Беззаботные дни, родная обстановка, прежние отношения в семье Учих — всё в прошлом. Об этом можно фантазировать, но проку с этого не будет. А тётушка… она и виду не подала. Не пожаловалась. Не намекнула.

— Это дело внутри семьи, — неожиданно вполголоса отозвался Саске. Он не злился на прилипчивое любопытство Узумаки, не оскорблял и не требовал отвалить. А Наруто чуть ли не мечтал, чтобы он вновь съязвил, нахамил, послав его куда подальше, только бы на лице Саске не было этой неестественной, обречённой грусти.

Парнишка резковато повернулся к брюнету. Он не должен был злиться на него или винить, но всё равно с обидой хмыкнул:

— А я посторонний, да?

Глупо было спрашивать это. Они же даже не друзья. Наруто невзначай задумывался о том, что ту незримую дистанцию между ними ему, возможно, в жизни не преодолеть. Он шагал вперёд, желая дотянуться до Учихи, но тот оставался недосягаемым.

Саске не отводил глаз от одеяла, что укрывало слабые и бесполезные ноги, лениво и бессознательно теребя его уголок пальцами. Непосредственно он не видел, что делал отец, но слышал, как они с матерью ругаются, как бьётся посуда, хлопают двери, звенят бутылки, как что-то падает. Он закрывал уши, но их крики всё равно умудрялись просачиваться. Разобрать их было сложно, но парень и не хотел улавливать смысл. Саске представлял пьяного отца: шатающегося, неадекватного, еле сохраняющего равновесие… и ему было стыдно. И за отца стыдно, и за скандалы, что тот учинял, и за то, что всё это из-за него. Всё началось с него, с того дня, как он стал несамостоятельным куском мяса, но исправить что-либо он не мог. Он горазд лишь доламывать каркас собственной семьи. Учиха утопал в болоте и утягивал за собой в трясину всех, кто его окружал. Они тонули так же, как и он. И всё это его вина.

— Узумаки, ты не… — парень осёкся, когда из коридора донёсся бах от двери.

Отец пришёл. Саске затаил дыхание, настороженно перенаправив своё внимание к звукам с первого этажа. Наруто же ничего не услышал, но сориентировался по альфе и тоже сосредоточился, хотя для него это, наверное, было бесплодно с его-то тугоухостью. Он глазел на «приятеля», чтобы с его помощью иметь какое-то понимание о происходящем. Но потом разлетелся грохот, который даже Узумаки сумел опознать, дёрнувшись. Затем голоса. Слух Наруто определил лишь недовольный бас Фугаку, но Саске различил ещё и голос матери, беззащитный, хрупкий и жалобный… Что-то опрокидывалось и гремело. Что там? Он не мог встать и проверить, он ничего не мог. Сердце камнем ухнуло вниз, и парень молниеносно посмотрел на Узумаки, выпалив с нехарактерной для себя паникующей мольбой:

— Что угодно, только не дай ему ударить её!.. — для него это было так унизительно, и так необходимо.

Отчаянный выкрик прошиб Наруто насквозь. Он тут же спрыгнул с подоконника, а после и с матраса на пол. Врезавшись в дверь, парнишка наотмашь распахнул её так, что та впечаталась в стену, аккомпанируя прочему грохоту. Он не замечает, как оказывается у лестницы, зацепляясь за опорную балясину, чтобы не свалиться. Кровь гудела где-то в висках. Бегом преодолев несколько ступеней, перепрыгивая по две-три за раз, Узумаки тормозит на промежуточной площадке. Перед ним открывается вид на прихожую и часть гостиной. Вешалка с одеждой на полу, там же валялись уже разбитые куранты, низкий столик перевёрнут, ламинат в осколках то ли от бывших статуэток, то ли от ваз. Но беспорядок блондину был неважен. Взгляд отыскал Микото. Та на полу, видимо, задетая здоровенными старинным часами. Те на неё не упали, но сбили с ног.

— Тётушка! — вмиг подскакивает к ней Узумаки. — Давайте руку… — торопливо приговаривает он, помогая женщине подняться.

Та прикрыла ушибленную тяжёлыми курантами область рёбер под левой грудью. В тот миг Наруто был безоглядно поглощён оцепеневшей Микото, но когда она встала, он обратился вбок, натыкаясь на стоящего рядом Фугаку. Он был менее чем в двух метрах от них: в помятой одежде и с недельной щетиной на лице. Его штормило и шатало, сродни маятнику на длинной леске. Красноватые склеры маслянисто блестели отсутствием трезвости, а на скулах пунцовыми пятнами проступал алкогольный румянец. Жевалки были плотны сомкнуты, глаза же мутнели от пьяного негодования. С расстояния тошнотворно разило перегаром. Во что же он превратился…

— «Ударь…» —

Пристально следя за ним, Наруто завёл Микото себе за спину. Расправивший плечи шестнадцатилетний парнишка пялился на мужчину снизу вверх. В сравнении с ним блондин был мельче и хлипче, уступая взрослому по всем параметрам: не такой массивный и широкий, без суровых черт. С него ещё не сошла эта «детская сладостность», и мужественности его внешности пока не доставало. Тётушка попробовала направить Узумаки обратно в спальню, нашёптывая, что всё в порядке, что она сама тут всё уладит. Но он, знакомый с её мягкотелостью и нежностью, не сдвинулся ни на миллиметр, всё так же заслоняя её собой.

Онемелые от выпитого губы Фугаку еле шевелились, а бас заторможенно бухтел:

— Отойди… — его речь искажалась, скомкиваясь во что-то невнятное и рычащее, — м-пошёл прочь…

Когда он валко шагнул ближе, норовя отодвинуть паренька, тот аккуратно попятился так же на шаг, держа тётушку позади и не позволяя так легко достать до неё. Будучи начеку и исключая резкость, Наруто двигался так, будто бы перед ним был не человек, а непредсказуемый дикий зверь. Рефлексы молодого накалялись, будоража всё его существо.

— «Ударь.» —

— Нет, — с упрямым самообладанием воспротивился парнишка как Фугаку, так неуёмному соблазну. Он бережно подтолкнул Микото назад, отчеканив: — В комнату.

Послушалась та не сразу, поэтому Узумаки добавил твёрже:

— Идите к Саске, ну же.

Микото от этого колыхнулась, как тоненькая веточка на ветру, а затем всё-таки покинула гостиную. Мужчина было вознамерился последовать перевалистой походкой за ней, чтобы ухватить, но Наруто шустрее перегородил ему дорогу к арочному проёму, за которым виднелся кусочек лестницы. Давая отпор, он вымеренно отпихнул громоздкое, но не особо устойчивое, пропитанное виски тело. Своими мозолистыми ладонями Фугаку поймал разве что воздух. Теперь они остались один на один. Под его рассерженно-мыльным взором Наруто ощущал себя сопливым щенком, но вопреки этому, поджилки у него не дрожали. Да, старший сильнее, но он пьян, а значит, не так проворен. Он сможет с ним справиться.

___________

В спальне объявилась фигура матери, и Саске вцепился в её халат, как ненормальный, когда та подошла к кровати. Его трясло, словно эпилептика, а взгляд психовато и растерянно дрожал. От тряски зубы быстро-быстро стучали. Желудок сводился спазмами, и, казалось, что вот-вот вырвет. Парень судорожно тянул мать на себя. Задыхаясь в панической истерике, он отчаянно твердил умоляющим тоном:

— Ты не должна терпеть это!.. Разводись с ним, плевать на деньги!.. Если со мной тяжело, сдай меня в какой-нибудь интернат, в лечебницу или ещё куда, только прошу тебя!.. — Саске в бешеном ритме глотал воздух ртом, давясь им на хриплых вдохах. Перенасыщенный кислородом мозг заклинило.

Обвив трепещущее тело, твёрдое от недостатка массы, Микото обняла сына.

— Ну что ты такое говоришь… глупости всякие… — ласково утешала она на грани шёпота. В её руках было тепло. Соприкасаясь лбом с основанием её шеи, парень прятал лицо, ощущая, как его гладят по затылку. — Твой отец, он просто…

— Меня не волнует, что с ним! — перебил её Саске, отрицательно мотая головой, но не отстраняясь.

— Ч-ш-ш… — тихонько прошипела Микото, будто успокаивая плачущего младенца. — Всё будет хорошо…

— Как же?.. — угнетённо скульнул Саске. Он настырнее вгрызся пальцами в её одежду, прильнув теснее. Это ведь из-за него… Из-за него она материально зависима от отца. Конечно… Куда она уйдёт с прицепом в личине сынка калеки? Она его не потянет. Голосовые связки стянуло узлом. Хотелось вопить во всю глотку, но сил на это не было. Сквозь удушающий ком парень едва слышно выговорил: — Прости меня, мама, пожалуйста, прости… — не переставая извиняться, он бормотал, и создавалось впечатление, будто бы весь его словарный запас сузился до одного ёмкого по количеству букв, но не по смыслу «прости».

____________

— «Ударь!» —

Сердце барабанило. Узумаки насупился, прогоняя наваждение. В черепушке свербело. Он хотел. Кулаки чесались, до того хотел, но отдёргивал себя. Если он допустит драку, то… Что скажет тётушка? Что будет с Саске? Тело желало выплеснуть эмоции, разум отговаривал от сей идеи, а душа болезненно и неуютно завывала от того, что он встал против того, кого когда-то воспринимал за члена семьи.

— Вам нужно проспаться, — перебарывая злость от разочарования, выудил из себя Наруто.

В ответ ему что-то нечленораздельно промямлили одним мычащим, вероятно, несогласным звуком, но он так ничего не разобрал. Разговаривать здесь было не с кем. Фугаку был не в себе: возможно, даже не соображал, где находится и кто это перед ним. Он путался и напрочь забывал о том, какая цель у него была минуту назад. Отравленный алкоголем разум обеспечивал ему условную связь с реальностью, которая то рвалась, то старалась сплестись по новой. Себя он едва ли осознавал, и к завтрашнему утру его память не потрудится собрать все фрагменты туманных воспоминаний в цельную картину.

Узумаки закусил губу, испытывая одновременно и жалость, и негодование, и отвращение. Не отворачиваясь, чтобы накреняющийся туда-сюда мужчина оставался в его поле зрения, он не спеша перебирался от него задним ходом. Тот нерасторопно шёл за ним, как одержимое светлым огоньком насекомое. Для его размытого взора перемещающаяся фигура, выделяющаяся на фоне статичной комнаты, была точкой концентрации внимания. Оно по крупицам собиралось и вертелось вокруг Наруто. Ступая босиком по полу, блондин вёл его за собой к ступенькам, регулируя маршрут. Что-то под ногами ломко хрустнуло, и паренёк едва съёжился, смолчав. Россыпь некрупных осколков впилась в стопы, так что непроизвольно глаза смочились. Фугаку же, придя домой, не разувался. Держась на носочках, Узумаки вышел к лестнице, кропя след из алых капель на ламинате. Неторопливо он с ведомым поднимался всё выше с каждым шагом. Добравшись до второго этажа, Наруто не спускал с мужчины глаз, а тот бездумно и зыбко брёл по пятам, пялясь куда-то мимо. При виде двери в комнату Саске, где была ещё и Микото, на кратчайший миг былая цель нагнать жену прояснила заплывший разум, и старший сменил курс. Однако ненадолго. Оперативно Наруто перенаправил его, блокирующе выставив руки, подобно вратарю. Нет уж, туда он точно не попадёт. Блондин был готов применить грубую силу, но делать этого не пришлось. Погрузившись в пьяное беспамятство, шаткая туша обзавелась новым помыслом — лечь передохнуть. Фугаку чуть было не распластался на ламинате прямо там, но подоспевший Узумаки вовремя закинул его руку себе на плечо. Чтоб не присесть от взвалившегося веса, он был вынужден встать на пятки. Острые края осколков вонзились глубже. Наруто скривился, щурясь. Мужчина уже не шёл, а волочился, так что до кровати омега его фактически тащил. Кое-как они доковыляли. Парнишка сбросил с себя отрубившееся тело, и то мешком упало на пружинистый матрас. Выйдя из спальни старших и закрыв дверь, Узумаки прильнул к ней спиной и сполз на пол, роняя голову в ладони. Было больно, но не просто от осколков.

___________

Держась за мягкую сидушку стула, Наруто цыкнул, зажмурившись от обжигающего и колкого чувства, и последний кусочек некогда фарфоровой вазы был вытащен из стопы косметическим пинцетом. Смочив ватку перекисью, Микото протёрла ею чуть кровоточащие ранки, и парнишка повторно издал звук, но на сей раз уже шипящий. Откопанный в аптечке эластичный бинт был наложен поверх. Хорошо, что с перевязок Саске много чего осталось. Когда блондина таки подлатали, он признательно изогнул уголки губ в подобии улыбки.

— Спасибо.

Микото в ответ кивнула, выглядя при этом очень виновато. Она неловко собрала всё в прозрачный контейнер, выкинув то, что для второго использования было непригодно. Спустив ноги на пол, Узумаки пробно встал, на всякий пожарный опираясь о стол. Оценивающе он прислушался к ощущениям. Сойдёт. Наступать неприятно, но бывало и похлеще. Омега досадно вздохнул. Недавно ж совсем холодовые ожоги зажили, и вот опять какая-то херня, которую нужно обрабатывать. Ладно, не критично.

В доме всё также был бардак. Что-то разбито, что-то опрокинуто. Антикварные куранты Наруто было особенно жаль. Были красивые, дорогие часы с ветреной, маятником и прикольным боем. А ещё тяжеловатые, зараза, полцентнера где-то. Самостоятельно поставить их обратно при травмированных стопах у парнишки получилось, но не без ругательств про себя. Помимо битого стекла и фарфора, на ламинате, от самой гостиной до спальни старших Учих, багровела дорожка из тёмных высохших капель. Надо б порядок навести.

— Давайте я помогу? — предложил Наруто, заметив, как Микото занялась уборкой.

Женщина неловко отказалась, но он настырно взялся за веник с совком и присоединился к ней.

____________

Дверь в спальню «приятеля» была приоткрыта. Наруто как-то несмело пересёк порог, постучавшись о косяк костяшкой указательного пальца.

— Саске, может, поговорим?..

Окна были зашторены. В полумраке Учиха окоченело лежал спиной к нему, натянув одеяло по самые уши.

— Я не в настроении, — с усталой отрешённостью отозвался из-под толстого покрывала парень. — Не оставайся сегодня на ночь, — на манер измученной просьбы добавил он.

— Но…

— Узумаки. Пожалуйста.

Уйдя под одеяло с головой, Учиха зажмурился до стреляющей боли в висках. Охваченные тремором ладони сжались в кулаки, оставляя на внутренней части борозды от ногтей. Больше всего на свете ему сейчас хотелось пропасть. Тонуть действительно было страшно. Но топить вместе с собой родных людей в сто крат ужаснее. Послышались отдаляющиеся шаги, скрип половиц утихал, пока вовсе не исчез.

***

Подминая под себя лапы, рыжий кот лежал на припорошенном белым бархатом бортике старого кирпичного мостика. Облака из снежной пыли вздымались в воздух и сразу сдувались ветром, рассеиваясь. С какой-то буйной и неугасаемой ненавистью Узумаки пинал кроссовками горки сугробов, попутно размахивая руками. На улице было морозно, середина зимы как-никак, но под кожей разливалась горячая ярость. Пожалуй, Курама тоже был в курсе, чем снег так не угодил хозяину и чем заслужил столь негативное отношение к себе. Парнишка то давал пенделя очередному искрящемуся снежинками холмику, то злостно затаптывал его подошвой, сплюскивая. Стопы при каждом таком вымещении гнева на ни в чём не повинных кристалликах льда напоминали о новоприобретённых порезах, но омеге было до фонаря. Он рычаще пыхтел в перерывах между воскликами. Удачно, что мостик был заброшен и в окрестностях никто не жил, а не то парнишке бы уже отвесили по шапке, которую он, кстати, отнекивался надевать, наперекор повреждённому слуху. Его бы поберечь, но Узумаки не изменял своему безалаберному легкомыслию. Он по горло был сыт дутой курткой и дополнять её чем-либо ещё, будь то шарф или шапка, не планировал. Вдоволь наоравшись и выпустив пар, Наруто плюхнулся в снег. Затылок обожгло холодом.

— Сучье гадство… — выдохнул он. — Курама, это полная задница… Я понятия не имею, как повлиять на всю эту херню! И как всё исправить… — блондин накрыл глаза пятернёй, массируя веки. — Этот Дураске… тихушник. Вечно умалчивает о самом важном, переживая всё в себе. И приступы эти, и вот эту историю с отцом, может, и ещё что-нибудь… А так нельзя! Он же помрет или свихнётся, смекаешь? Но его ведь не переубедить. Он наверняка уже накрутил себя до безобразия. Всё катится к чертям. — Наруто привык болтать с Курамой так, словно тому была подвластна человеческая речь. По крайней мере кот всегда внимал. — Зачем? Ну зачем Фугаку начал пить? — простонал паренёк, утомлённый душой, а не телом. — Что мне делать со всеми ними?

***

Зима в этом году выдалась щедрая и лютая для местного климата. Температура упала почти до минус тридцати! Это куда ж так? Стабильно трижды или четырежды в неделю приходилось откапываться, ибо за ночь дворы и дороги заметало так, что ни пройти ни проехать. Воткнув лопату в сугроб, Узумаки вытер испарину со лба. Он успел запыхаться и взопреть, пока расчищал тропинку до калитки сперва у себя, а после и у Учих. Это уже рутина какая-то! Наруто проклинал себя за то, что в декабре жаловался на отсутствие снега. Бойся своих желаний, как говорится, а то потом заколебаешься разгребать. В его случае буквально. Фыркнув, паренёк взял лопату и отнёс её в гараж. Скорее бы весна, тогда ещё и к ветровке вернуться можно, а то дебильный укороченный пуховик сидел в печёнках! Узумаки не ощущал себя собой, когда напяливал его. Он чувствовал себя дутым кочаном капусты, и это бесило. Но на что не пойдёшь ради матушки. Выйдя из гаража, Наруто облокотился о стену, сунув руки в карманы, чтобы отогреть покрасневшие пальцы. Морозно, аж ноздри слипаются. Без активности холод пробирал, и парнишка поёжился, пробурчав краткое «Бр!». Он думал зайти-таки в дом, может, ещё тётушке помощь какая нужна, но его привлёк раздавшийся с заднего двора шум. Кто вышел на открытую веранду, и Узумаки догадывался, кто. Вчера и сегодня Фугаку не пил. Похоже, он что-то да помнил из того, что творил. Как долго продлится этот перерыв? Наивная половина Наруто хотела верить, что это навсегда, однако другая, более рациональная, не была так оптимистична. Узумаки был зол на Фугаку, но одновременно с этим ему всё ещё было его жаль. Всё ведь начиналось с малого — один или два бокала виски в вечер пятницы, и то не в каждый, просто чтобы снять стресс. Все переживают горе по-своему. Кто-то с ним справляется, а у кого-то всё выходит из-под контроля… Алкоголь страшен тем, что это яд, вызывающий зависимость. Он отравляет и тело, и разум, незаметно загоняя в ловушку, — в замкнутый круг, из которого жертва зачастую сама не хочет уходить. Добровольно напитавшись ядом, человек деградирует, разлагаясь внутри и снаружи. Интересно, насколько Фугаку прогнил и как много от него ещё осталось?

Наруто уже пытался обсудить всё с Саске, но ничего дельного не вышло. Может, тогда стоит зайти с другого фронта? Набрав полную грудь, он длинно выдохнул клубящийся пар, решаясь, а затем зыбко побрёл на задний двор. В груди бесновалась детская неуверенность. Блондин скучал по тем дням, когда он свободно мог подойти к Фугаку, не испытывая при этом дискомфорта.

Фугаку, опираясь об оградку веранды, курил в тишине с непроницаемым взглядом. Он отстранённо уставился на что-то, будто бы на небо, но парнишка полагал, что он смотрит сквозь сероватую синь. На подошедшего мужчина не обратил внимания до той поры, пока Узумаки нагловато не вытащил сигарету из его пачки. Та лежала на декоративном круглом столике на высокой ножке в паре с зажигалкой. Наруто уповал на то, что его лёгкие не забыли терпкого табачного дыма, чтобы позорно не закашляться. Зажав зубами оранжевый фильтр, он чиркнул колесиком зажигалки. Закрывая от ветра танцующий огонёк, поджёг противоположный бумажный кончик и затянулся. Горечь никотина коснулась языка. Да, знакомый привкус: всё такой же мерзкий, что хочется сплюнуть, но вместо этого паренёк выдыхает к правому плечу.

Свою первую сигарету Узумаки, чего греха таить, попробовал рано — лет в двенадцать. Тут всё по классическому сценарию. В фильмах курение всегда показывалось круто и пафосно, а в глазах мальчишки ещё и «по-взрослому», да к тому же запретно — вообще комбо! Чтоб раздобыть заветную пачку, приходилось докучать старшеклассникам, хотя те не долго упирались, когда им предлагалась плата за услугу. Да уж, он нашёл, на что сливать свои карманные. Курить Наруто со старта не понравилось, но из принципа он поддерживал «имидж крутого взрослого парня, которому любые запреты нипочём». Но однажды за сим действом его застал отец. Тогда мальчишка думал, что ему нехило влетит, однако всё развернулось неожиданным образом. Мало того, что отец не разболтал всё матери и сам не отругал, так ещё и отвёз его в какую-то дорогую табачную лавку, купив там недешёвые сигареты в портсигаре, стилизованном под ретро. Омега с этого знатно обалдел, на что отец сказал:

«Если уж ты решил курить, то кури нормальные сигареты, а не всякую дрянь».

После такого запретный плод перестал быть сладким, и Наруто бросил то, что не успело закрепиться в нём вредной привычкой. Отцу за ту беседу он был благодарен. Возвращаться к курению он не планировал, но проскользнула мысль, что разговор выдастся продуктивнее, если они с Фугаку разделят этот дымный процесс. Сомнительный способ породниться, но чего-то получше Узумаки не придумал. Они молча по очереди делали затяжки. Начинать было сложно… а он-то считал, что откровенничать с Саске — это сущее испытание, труднее которого нет. Что ж, он ошибался.

— Знаете, в детстве я всегда завидовал Саске, — с грустной ностальгией Наруто рассёк неловкую тишь. — У него получалось то, что не выходило у меня, и я считал это ужасно несправедливым. Я всё не мог успокоиться. Бесился. Доставал его. Представлял, как было бы здорово его превзойти. Мы соперничали, и для меня не было ничего важнее победы над ним. Но произошла та авария, и в каком-то смысле она воплотила мою фантазию в жизнь, — интонация парнишки сожалеюще исказилась, как если б во всём повинна была его детская мечта, о которой он годами грезил. — Я стал сильнее, выносливее, здоровее, чем он. Но счастья мне это не прибавило. Я пожалел о своём желании и начал фантазировать о другом. О возможности отмотать время назад, чтобы не позволить всему этому случиться. Я отдал бы за это всё, — как исповедался, вот честно.

Они не смотрели друг на друга, неторопливо травясь никотином.

— Зачем ты говоришь мне это? — вопрос Фугаку был безучастным и понурым. Он явно не был рад этой беседе, но неважно, Наруто был доволен уже тем, что его хотя бы не проигнорировали.

Парнишка неоднозначно пожал плечами.

— Просто мы давно с вами по-человечески не разговаривали, — как будто бы этой причины было достаточно. — Мне захотелось поделиться своими мыслями. Показалось, что вы в плену у тех же фантазий, что и я. Я знаю, вам тоже хотелось бы предотвратить события того дня. Но это невозможно, — сам собой голос Узумаки погрубел. Правда была жестока, но от этого она не переставала быть правдой. — Нет смыла думать о том, что осталось в прошлом. И бесполезно терзаться догадками «а если бы». Никакого «если бы». Всё уже случилось, и через прошлое это не исправить. Только через настоящее. С этим сложно смириться. И я всё ещё не могу. Но я пытаюсь перестать цепляться за несуществующие варианты событий и отпустить то, что уже ушло, чтобы не напортачить с тем, что имею сегодня.

Наруто с тлеющей надежной в глазах обратился к мужчине:

— Фугаку, я хочу верить в то, что вы по-прежнему любите своего сына. И вы много думаете о прошлом. Но тем, что вы делаете, вы лишь разрушаете его прямо сейчас, — он искренне старался достучаться до Фугаку, если от того прежнего ещё хоть что-то уцелело. Должно было уцелеть. Парнишка всем сердцем не желал более занимать оборонительную или нападающую позицию против не чужого человека. Принимать его за врага было чертовски больно. Но если придётся… — Саске… он мой друг, поэтому я никому не дам навредить ему. Даже его родному отцу. В следующий раз я могу не сдержаться.

Фугаку перевёл на него пудовый, но вместе с тем глубоко уставший взгляд.

— Смеешь угрожать мне в моём же доме?

— Пока на то есть причины, — борзо и напористо обозначил Узумаки. — Я буду говорить то, что думаю. И мне не совестно, — опустив окурок в заполненную пепельницу, он затушил его. Совет, предупреждение и просьба слились воедино: — Остановитесь, пока всё не потеряли.

— Не учи меня жизни. Ты всего-то мальчишка, — сказав это, мужчина также вдавил отставок сигареты в кучку пепла и ушёл в дом. Учиховская порода…

Все беседы с ним были тщетны. Оставшись на веранде в одиночестве, Узумаки с некоторой обидой и обречённостью проворчал:

— Я хотя бы знаю, что решение на дне бутыли не появится, сколько ни ищи… придурок.

***

Саске долго думал, перед тем как взять телефон с прикроватной тумбочки, уронив несколько картонных упаковок из-под психотропных на ковёр. Кисти рук уже как по привычке дрожали: то ли от холода, то ли от истощения, то ли ещё от чего. Парень притиснул локти к корпусу тела, чтобы умерить тряску, но это не особо спасало, оттого фокусироваться на дисплее и попадать по нему было несколько проблематично. Приложения и их наименования скакали и прыгали, ускользая от неловких нажатий пальцем. Ещё осенью или в декабре непослушность конечностей вызвала бы прилив злости и раздражения, и телефон наверняка полетел бы в стену, но ныне Саске было не до этого, точно в нём более не осталось того, чем разжилась старая злость. Внутри всё как будто бы… отсырело. Найдя в списке нужный контакт, Учиха помедлил, читая строчку с его наименованием опять и опять. Нервно облизнув губы, он всё-таки ткнул на кнопку вызова. Гудок, за ним ещё, и после четвёртого трубку наконец взяли.

— Итачи? — окликнул Саске с забившейся в уголок робостью.

— Саске? — в замешательстве откликнулся старший брат. Он был удивлён его звонком. Обычно младший писал лаконичные сообщения, избегая болтовни. Именно поэтому столь редкое явление настораживало.

На фоне у Итачи звучал какой-то гул, машины, люди, кто-то звал его по имени, на что мужчина бросал беглую просьбу «Да, минуту», выкраивая время. И он принял вызов с задержкой, а посему Саске пришёл к выводу:

— Ты ещё в командировке?.. — он не интересовался, а подтверждал для себя.

— Да, возникли основания задержаться. К выходным вряд ли приеду. Что-то случилось? — мнительно спросил Итачи. Беспричинно брат бы не набрал его номер, чисто чтобы узнать, как дела. Мужчину смущал голос младшего: тоскующий, тихий и не то чтобы прямо-таки напуганный, но беззащитный. Чуждо для ершистого братца.

Саске же приметил спешку в голосе Итачи, которой тот не хотел давить на него, но было очевидно, что время выпало не самое удобное.

— Нет… ничего, — совладав с порывом дурацких эмоций, просипел парень, ощущая себя жалким дураком.

Честно, он не знал, зачем вообще позвонил. Это была глупая идея. Брат и без того занят, а он набрал его, чтобы поныть, как какой-то маленький ребёнок, ищущий поддержку и утешение в лице взрослого. Отчего-то на ум взбрело, что от разговора со старшим братом станет легче, но по итогу он только отвлёк его на свою ерунду. Итачи и так из-за него перерабатывает, беря дополнительные смены и командировки, чтобы помогать оплачивать лекарства, врачей и другие расходы на него. Быть инвалидом — дорогое «удовольствие». Саске не хотел мешаться родне ещё больше. Разговор надо было заканчивать. Он был готов попрощаться и сбросить, как вдруг:

— Родители снова ругались? — Итачи тоже подтверждал свою догадку, а не спрашивал.

Обсуждать это было странно и больно. Этой темы в их семье вообще не должно было существовать, но… всё было именно так. От этой реальности некуда было деться, и всё равно хотелось найти выход или хотя бы укрытие. И для младшего таковым укрытием выступал всегда собранный, более опытный и стойкий старший брат. Он единственный, с кем Саске мог об этом поговорить.

— У неё синяк на руке, — поделился увиденным он. Это всё, что ему удалось разглядеть из-под одежды матери.

Итачи пытался не нагнетать своей реакцией. Шаткая кондиция младшего братца требовала от мужчины осторожности, дабы не усугублять его самочувствие.

— Она могла ушибиться во время уборки, такое бывает.

— Нет, там отпечаток от ладони, — опроверг Саске. — Это он схватил её.

Кто и кого — уточнения не требовались.

— Понятно… — задумчиво пробормотал старший, поставленный в тупик его внимательностью. Разговор был не телефонным, и расстояние не играло на руку.

— Когда он по-настоящему ударит её, я даже помешать не смогу… я не…

— Тише, Саске, — с бережной настойчивостью перебил Итачи, заслышав нарастающее самобичевание в словах младшего. — Отец этого никогда не сделает, — заверил он.

— Может, уже сделал, а и не знаю, — буркнул парень с отвратительным бессилием от невозможности вступиться за родную мать. — Когда отец пьян, это уже не он.

Демонстрировать свою слабость так же мерзко, как и испытывать её, если не хуже. Саске ненавидел всё это. Хотелось рвать и метать, но едва ли он выползет из спальни… Зачем он позвонил? Что это исправит? Кусая губы и щёки изнутри до крови, он прислонял телефон к уху, не зная, чего хочет добиться этим звонком.

Итачи же был нацелен на то, чтобы сбавить градус напряжения. Стресс младшему брату был противопоказан: он скверно сказывался на нём, волоча за собой потерю веса, повышенную утомляемость и эмоциональную нестабильность. Матушка докладывала периодически об этом. Всё это могло привести к плохим последствиям.

— Я поговорю с ним, когда приеду, — пообещал Итачи, желая унять беспокойства младшего.

— Ты уже разговаривал.

— Значит, ещё раз, — после его ответа на линии повисал подозрительная тишина. — Саске?..

— Я всё похерил… Всё, что у нас было, — надломленно и виновато процедил в трубку парень. — Прости меня.

— Саске, тебе не за что извиняться.

— Не надо, Итачи. Он же из-за меня запил.

— Ты тут ни при чём. У отца… У всех был непростой период.

— Но ведь я причина этого периода. Всё началось с меня.

— С аварии, — поправил Итачи. Ему пора было возвращаться к работе. — Мы поговорим с тобой об этом, но лично, когда я приеду. Не изводи себя. Дождись меня, хорошо? — кладя трубку, мужчина надеялся, что Саске ничего не учудит.

***

Знакомый и почти забытый сон… Ощущение холода мочит спину и затылок. От лежащего на водной глади тела парня исходит дрожащая, переливистая рябь. Вместо неба наверху туман. Островки растительности, рогоза и камыша, далеко, и они слишком малы, чтоб перебраться на них и выбраться из болота. Это не спасительный берег, а дешёвая декорация. Ни ветра, ни звуков, ни жизни тут нет, только монотонная синхронная качка. И… Узумаки, стоящий над Учихой на поверхности мутной воды. Его ладонь — единственный источник тепла, который здесь есть. Она крепко сжимает некогда протянутую брюнетом руку. Сколько ни вырывайся, не отпускает. Это глухое место, мертвенно беззвучное, не имеющее конца. Здесь сыро и холодно, но Узумаки почему-то улыбается. Он чего-то ждёт, но Саске долго на него не смотрит, обречённо опуская взгляд. Дна грязного водоёма не видно. Вдруг парня зазывающе потянули, мол, пойдём, дёргая в попытке поднять. Затем ещё, и ещё. Но Саске никуда не встал, молчаливо отказываясь. Что толку? Ноги его всё равно не держат.

— Почему папа пьёт? Почему мама почти не отдыхает? Почему брат вечно в разъездах? Почему всё разваливается?..

«Ты ведь знаешь ответ, — пугающе сладко бормочет не разбери чей голос. Узумаки на него не реагирует, ведь его слуху он недоступен. Для него тишина так и осталась непроницаемой. — Ты знаешь, из-за кого».

…Из-за него. Сам не живёт, и своим существованием губит жизни тех, кто рядом. Продолжает грузом взваливаться на их плечи, не позволяя им проститься, забыть и идти дальше. Он одним лишь своим присутствием снова и снова напоминает им о ранах, не давая тем затянуться в заметные, но не болящие шрамы. Если бы его только не было…

«Ты знаешь, что не должен был выжить».

***

Сидя в гостиной на диване, Саске со скучающим видом щёлкал каналы на телевизоре, подпирая щёку ладонью. Мерцающие кадры его не привлекали, от них болела голова, но он непоколебимо молчал об этом. В комнате было светло, а ещё она была незамкнутой, соединяясь с прихожей через широкий арочный проём, создавая иллюзию большого открытого пространства. В таких местах Учиха не ощущал себя уютно, предпочитая закрытые закутки. Однако он сам попросил Узумаки перенести его сюда перед уходом того в школу. Омега исполнял редкие хотелки как преданная собачонка, видимо, всё надеясь воодушевить его услужливостью и расположить к проникновенной беседе. Парня предупреждали, что на диване не будет так же удобно, как на кровати; отговаривали, но оставаться в спальне Саске дольше не мог — там его сжирала тревога от неведения. Он хотел видеть всё, что происходит на первом этаже. Из кухни до него доходили разнообразные шумы: звяканье посуды, лязганье вилок и ложек, суетливые шаги, шуршания пакетов, постукивания ножа о разделочную доску. Мама готовила. Периодически она заглядывала к нему, проверяя, всё ли в порядке. Саске был здесь из-за неё, при этом понимая свою бесполезность. Случись чего, он не сможет сделать ровным счётом ничего, но это не отменяло его желания быть рядом с ней. До аварии парень не был близок с матерью, пускай та ежедневно заботилась о нём. Для него она, скорее, просто была: он осознавал её роль для себя и семьи, старался не разочаровывать её и быть примерным сыном, но как таковой родственной связи не ощущал. Не было этого греющего трепета в груди. Но всё изменилось, когда «изменился» он. Не сразу и не без шероховатостей. Но теперь матушка стала единственным человеком, к кому Саске испытывал нечто равное нежности. К Итачи, например, нежности не было, но было восхищение и братская привязанность. Отдельно любви, как самостоятельного чувства, у парня априори ни к кому не было: оно складывалось из смеси других ощущений. Может, поэтому Саске никогда не влюблялся ни в реальных людей, ни в актёров, ни в книжных персонажей. Когда он забавы ради читал сопливые романы, чтобы узнать, как ощущается и проявляется любовь, изучая её на отношениях героев, он не мог отделаться от мысли, что в его голове что-то устроено не так. Не неправильно, а просто иначе. Всё же спектр тёплых эмоций у Саске с детства отличался тусклостью, таков уж он. Его мир не был серым, но цвета в нём были блёклые. А у Узумаки… точно были кислотно-яркие, неоновые, абсолютно противоположные. Неудивительно, что у них не заладилось. Однако те рисунки…

Дверь в прихожей прогремела так, что стены чуть не осыпались. В завязке отец не пробыл и недели. Он вернулся к виски позавчера, и тогда же вечером к ним приходил кто-то чужой. Краем уха Саске подслушивал из спальни, фрагментарно улавливая суть. Мать вызывала на дом врача, наверное, чтобы прокапать отца физраствором. Тот взял отгул на работе и отлёживался сутки, а этой ночью куда-то ушёл. Саске не спал, потому был в курсе. И вот отец вернулся к полудню. Парень его не видел, но уже знал, в каком он состоянии. Микото вышла из кухни в прихожую. Конечно же, он пьян… Саске давно не встречался с отцом, почти месяц. Когда матушка показалась из коридора, он наконец смог увидеть его воочию. Отец кое-как переставлял ноги, опираясь о хрупкую женщину своей массивной тушей, а голова его расслабленного болталась на шее лицом вниз. Он что-то то ли бурчал, то ли пыхтел, невразумительно мыча под нос жалобы и недовольства. То было живое мясо, но никак не мыслящий человечек. Не будь на диване сына, Микото устроила бы супруга в гостиной, а так последним вариантом была их спальня. Пока она тащила его к лестнице, Саске не мог заставить себя прекратить таращится. Он неуклонно смотрел на него, ощущая, как опора в форме дивана как-будто тает под ним и тело становится ватным. Вина, неприязнь, разочарование, злость и сочувствие смешиваются в ядреную смесь из эмоций, и его охватывает оцепенение при виде того, во что превратился человек, за чьим одобрением он охотился всю жизнь. Это не был его отец.

Верно, почувствовав пристальную слежку, Фугаку направил свой взор метко на него. От неожиданного зрительного контакта Саске замер. Хотелось отвернуться, но он не мог и пошевелиться, словно скованное энтомологическими булавками насекомое. И чувствовал себя брюнет таким же незначительным, ничтожно маленьким. Взгляд отца всегда имел над ним власть: он без лишних разглагольствований заставлял его замолкать, соглашаться со всеми решениями, стараться лучше, отказываться от собственных идей и планов. Помимо уважения, образ отца с детства вселялся в него что-то похожее на страх, причём парень не знал, с чем конкретно это связано. Его никогда серьёзно не наказывали, разве что могли отчитать и привести в пример более путевого старшего брата. Его не лупасили проводом за непослушание, не отбивали пальцы линейкой за допущенные в тексте ошибки, не ставили коленями на горох или гречку, но предвещание чего-то плохого незыблемо подмораживало под рёбрами, когда отец обнаруживал в нём какой-нибудь изъян. Лишь однажды он ударил его. В первом классе мальчишка из-за чего-то, он уже и не помнил, подрался с Узумаки посреди класса, сорвав урок. Как результат — двойка за поведение, первая и последняя низкая оценка в его дневнике. В тот день отец взялся за ремень, но хлестанул неудачно, и металлическая бляха саданула ребёнка по спине. Саске не пискнул, не заплакал, не издал ни звука, но дыхание его на мгновение заикнулось. Заметивший это мужчина тут же убрал ремень и решил не продолжать. С того дня он никогда его не бил. Наруто ошибся, когда подумал, что шрамы у Саске появились лишь после аварии. На самом деле первый был оставлен на несколько лет раньше.

Язык мужчины немел от пьянства, так что он топорно с ним управлялся:

— Чего уставился?.. — тягуче промямлил Фугаку, не побрезговав грубостью. Невзирая на шалящий в мозгах градус, ему удалось проанализировать выражение лица сына и выявить на том черты отвращения, осуждения и обиды.

— Фугаку, не трогай его… — аккуратно вступилась Микото, стремясь отвлечь нетрезвого мужа на себя и параллельно с тем не спровоцировать у него всплеск агрессии. — Пойдём в комнату. Ты пьян, тебе нужно прилечь, — она мягко подталкивала его вперёд, к ступенькам, уговаривая: — Пойдём.

Но тот упирался, отмахиваясь от её намерения увести его в комнату. Мимика его расплывалась по коже, как по дрожжевому тесту.

— …Не лезь. Не видишь, я с сыном разговариваю? — скомканно пробурлил мужчина вялыми и неподатливыми губами. — Повторяю, чего уставился? — уровень угрозы в интонации возрос, а у Саске пересохло в горле. Разум его растерянно опустел. Не получив ответа, Фугаку с силой шибанул ладонью по двери в кухню, и та оглушительно хлопнула. Мать и сын рефлектор зажмурились, ёжась от громкого баха. — Отвечай, когда отец спрашивает!.. — хмельной рёв заглушил собой всё.

Меньше всего Саске хотел, чтобы от отцовских психов досталось матушке, которая находилась с ним в непосредственной и небезопасной близости, поэтому он неуверенно ответил:

— Н…ничего.

— Ни-чего-о… — так по-барски, нараспев, будто бы передразнивая, спародировал его мужчина. — Ничего?.. — хмыкнул он уже со строгими нотками.

— Фугаку… — призыв женщины был проигнорирован, а про её присутствие мужнина словно забыл.

— Думаешь… я так хотел? — провыл он обвинительно. — …Думаешь, я так хочу?

В смятении парень глазел на отца, не зная, как себя вести, чтобы не обострить назревающий конфликт. Любой неосторожный «шаг» был способен привести к взрыву нестабильного терпения и сомнительного спокойствия. Алкогольный бред на информацию был скуден, вкидывая её обрывками, связь между которыми установить было почти нереально. Что-то Фугаку бубнил, что-то хрипел, шмыгал, порой причавкивая, как каши в рот набрал. Иногда он говорил крикливо, и тогда предоставлялся шанс расшифровать хотя бы что-то:

— …Не дорос ещё так на отца смотреть! — вбросы его были противно вязкими, заторможенными и укоризненными. — Думаешь, всё даётся просто так? Думаешь, всё берётся из воздуха? Думаешь… Я ведь… Это я плачу за твои таблетки, за твоих врачей! Я делаю всё, и нечего сидеть с таким лицом в моём же доме! — к сожалению, эта доля его возмущения в порыве гнева огласилась выразительно и нескомканно.

— Фугаку, я прошу тебя, пожалуйста, пойдём в комнату.

— Я же… ничего не… теперь… — Фугаку спотыкался о речевые преграды, создаваемые выпивкой в его организме. Нечёткая дикция игралась набором из звуков, среди которых изредка мелькало что-то, отдалённо напоминающее слова. Однако кое-что Саске услышал чётко и ясно: — …не могу из-за… тебя.

Бесконтекстные отрывки парень сложил по-своему. Что-то в нём вдруг надломилось. То, что и так было потрескавшимся и истончившимся. От железной и несгибаемой воли, от гордости, чувства собственного достоинства, поди, ничего не уцелело. Всё это крошилось в пыль, песчинка за песчинкой. И вот уже не внутренний стержень, а потрёпанная жизнью жалкая соломинка, что хоть как-то удерживала его на краю до этого момента. Он же знал, что всё так… знал же, но почему тогда соломинка внутри сломалась так звонко?..

_______

Вернувшись со школы, прежде всего Узумаки зашёл к Учихам, чтобы вернуть «приятеля» в кровать. Тот, небось, измучился торчать на диване. С порога парнишка почуял что-то недоброе. В коридоре стояли ботинки Фугаку, а это уже повод напрячься. Значит, он дома. Но всё вроде как спокойно. Погрома нет, ничего не разбросано, не разбито, а всё равно что-то не так. Возможно, дело было в отсутствии привычного тиканья часов — куранты так и не починили. В гостиной тётушка, приобнимающая сына за плечами, — знакомая сцена, но при этом… другая. Дураске сидел другим. Это сложно было описать или объяснить, но Наруто ощущал неосязаемые изменения на интуитивном уровне. Уж слишком хорошо он знал «не чужого». Тот был всё таким же худым и бледным, но взгляд его обрёл жутковатую глубину, в черноте которой таилось чёрт знает что. Из Учихи будто бы вытрясли душу, растоптали её, смешали с грязью, а потом раскуроченную всунули обратно. Наруто знал, что, когда человек утрачивает внутреннюю опору, в голове воцаряется хаос, и неизвестно, что он горазд породить и к чему способен подстрекнуть. При Микото парнишка никак это не прокомментировал. Малость обмолвившись с ней о том о сём, он поднял «друга» с дивана и направился с ним в спальню, украдкой наблюдая. Уже там, устроив Саске на койке, он пробормотал:

— Блядь, ну что за пиздец… — его не было всего несколько часов, за которые он ухитрился проворонить что-то чрезвычайно важное. — Это Фугаку тебя так разлохматил? Он что-то сказал, ведь так? — блондину ни к чему было иметь семь пядей во лбу, чтобы выстроить логическую цепочку. Фугаку припёрся, когда «приятель» был в зале. Они не могли не пересечься. — Послушай, я без понятия, что он наплёл тебе, но не воспринимай это всерьёз. Все это пьяная херня.

— И в чём он не прав? — мрачно пробормотал Учиха. — Всё пошло наперекосяк, как только я… — он смял в ладонях одеяло, а затем сдёрнул его с себя, демонстрируя не функционирующие конечности. — Как только я докатился в «этого»! Он оправданно ненавидит меня!

— Чего? Ты себя-то хоть слышишь? — Узумаки был в дюйме от того, чтобы возмутиться ярче. — Учиха, ты ж не идиот, — во всяком случае, ему хотелось верить в то, что повреждённый рассудок парня ещё не разучился генерировать рациональные выводы. — Ты не мог предугадать, что так будет, и погодой повелевать ты тоже не умеешь. Просто так получилось. От тебя ничего не зависело.

Наруто считал полным абсурдом то, что он разжёвывает столь элементарные вещи. У Саске же, как обычно, присутствовало своё мнение.

— Это не меняет того, что я причина всего, что сейчас происходит с моей семьёй. — непрошибаемая убеждённость въелась в него до костей. — Даже ты говорил, что я очаг проблемы.

Парнишка зло цыкнул сам себе. Господи, ну зачем он тогда ляпнул это? Сдерживая жгучий порыв стукнуть себя по лицу за чрезмерно длинный язык, он думал, как ему объясниться или оправдаться, чтобы сгладить углы.

— Я утрированно, — замялся омега, стоя напротив кровати. — Признаю, было грубовато. Но ты же сам меня знаешь! Я придурок и часто несу ерунду, не подумав! — от собственной растерянности он активно жестикулировал, раскинув руки.

Эффекта это не возымело, и тирада самообвинения Учихи продолжилась:

— В тот день всё свидетельствовало о том, что денёк явно выдастся не солнечным. Мне оставалось лишь включить голову и додуматься не ехать на машине.

— Саске, ты не предсказатель, чёрт возьми! Почему до тебя это никак не дойдёт? Ты не можешь просчитывать всё наперёд, и контролировать всё тоже невозможно! — эмоционировал Наруто, закипая от того, что они как будто на разных языках общаются. — Какой толк себя корить, если ты даже не виноват? Что от этого изменится? Тебе не станет лучше. Ты же своими мыслями себя в могилу сведёшь, — секундно умерив пыл, он вздохнул, делая скидку на то, что брюнет не в адеквате. Он расстроенный, сердитый, наглухо выбитый из колеи и доведённый до нервной трясучки, за что отдельное спасибо Фугаку, блять. — Послушай… Жизнь — то ещё несправедливое дерьмо, и с этим ничего не поделаешь. Херня случается.

— И что, мне, по-твоему, должно от этого стать легче?! — выпалил Саске. Всё то, что копилось в нём эти месяцы, разом вырвалось наружу: — Мне в любом случае лучше не будет! Я видел херов труп, а сам стал убогим калекой! Меня от самого себя блевать тянет! Я нихрена не могу, даже поссать самостоятельно! Моя семья рушится из-за меня! Всё к чёрту рушится из-за меня! — голос альфы хрипел и срывался, но глаза его красным от ярости не вспыхивали. Может, выносливости не хватало, а может, то была и не злость вовсе, а высшая степень отчаяния. — Я только и думаю о том, как подвёл всех своих близких, — с горечью добавил парень.  — Брата, мать… отца. И себя тоже. Сколько ни старайся, а тебе не понять. Какой там…

Это был предел. Учиха не хотел вымещать всё на Узумаки, однако язвительные слова сами отыскали адресата:

— Ты-то с самого начала был разочарованием для своих родителей. От тебя никто и никогда ничего путного не ждал, — ядовито фыркнул Саске. Видя, как Узумаки, прекративший жестикулировать, обескураженно уставился на него, а далее сжал ладони так, что костяшки хрустнули, Учиха издевательски осклабился. Он и сам не знал, к чему эта провокация. — Что, злишься на правду? Тебя задевают мои сл…

Раскидистый удар не дал ему закончить. Голова парня хлёстко откинулась по ходу движения правого кулака, тряпично мотнувшись. С горяча омега прописал ему прямо по лицу… Удар некстати вышел добротным и пугающе звучным.

— Да пошёл ты нахуй… — рычаще пробормотал Наруто.

Кажется, простынь впитала в себя алые капли, но этого он уже не разглядел, развернувшись и взбешённо зашагав прочь. Пока Узумаки шёл как можно дальше от Учихи, в недрах сознания судорожно пульсировала мысль: «Что я наделал?».