Глава 18: Напрежение
Напряжение между ними достигло пика. Оно витало в воздухе, густое и сладкое, как запах цветущей липы, и так же дурманило голову. Каждый взгляд был искрой, каждое случайное прикосновение будто удар током.
Вильям стал еще внимательнее, почти болезненно бдителен. Если раньше он просто сопровождал Лиама, то теперь его зелёные глаза сканировали пространство вокруг, выискивая малейшую потенциальную угрозу. Он не позволял никому даже приблизиться к Лиаму, если чувствовал от человека хотя бы каплю негатива. Его защита стала инстинктивной, животной.
Он стал приносить Лиаму не только кофе, но и маленькие, глупые подарки. Пакетик с кокосовым печеньем, потому что пахнет тобой. Брелок в виде миниатюрного скейта. Новый набор гелевых ручек, когда старые у Лиама закончились. Это были жесты не альфы, а влюбленного подростка, который не знал, как еще выразить свои чувства.
Лиам, в свою очередь, перестал смущаться. Он принимал эту заботу с тихой, светлой улыбкой, которая заставляла Вильяма терять дар речи. Он начал отвечать тем же делился с Вильямом своими наушниками, чтобы тот послушал саундтреки к фильмам, а однажды принес ему комикс новый, с блестящей обложкой.
Чтобы восполнить пробелы *сказал он, краснея.*
Вильям взял комикс, и его пальцы дрожали. Он не сказал спасибо. Он просто посмотрел на Лиама таким взглядом, от которого у того подкосились ноги. Взглядом, полным такого обожания и преданности, что это было почти больно видеть.
Они были как два магнита, которых медленно, но верно сближала невидимая сила. Они искали друг друга в любой толпе. Их тела тянулись друг к другу, даже когда их мозг пытался сохранить дистанцию.
Однажды вечером они засиделись в библиотеке. Солнце село, за окном потемнело, и в читальном зале, кроме них, никого не осталось. Они сидели рядом за большим деревянным столом, их колени почти соприкасались под столешницей.
Лиам что-то объяснял, рисуя схемы в блокноте. Вильям смотрел не на схемы, а на его руки. На тонкие, бледные пальцы, сжимающие карандаш. На голубые вены на запястье. На то, как двигаются его губы, когда он говорит.
И вдруг Лиам замолчал. Он почувствовал этот взгляд. Горячий, тяжелый, полный невысказанного желания. Он медленно поднял голову.
Их взгляды встретились. И в этот раз не было ни неловкости, ни страха. Было только понимание. Предвкушение.
Вильям медленно, давая Лиаму время отодвинуться, протянул руку. Он не касался его. Он просто остановил ладонь в сантиметре от его щеки, как бы ощущая исходящее от него тепло. Дыхание Лиама перехватило. Он чувствовал жар от его кожи, слышал собственное бешено колотящееся сердце.
Он видел борьбу в глазах Вильяма. Видел, как тот сжимает и разжимает свободную руку, пытаясь взять себя в руки. Видел, как его собственное отражение дрожит в этих зеленых глазах.
Лиам... *его имя на устах Вильяма прозвучало как молитва. Или как предупреждение.*
Лиам не ответил. Он просто наклонился. Всего на сантиметр. Так, чтобы его щека коснулась ладони Вильяма.
Прикосновение было подобно взрыву.
Вильям вздрогнул, как от удара. Его пальцы, грубые и осторожные, коснулись кожи Лиама. Он провел большим пальцем по его скуле, и этот жест был таким нежным, таким бережным, что у Лиама навернулись слезы.
Они сидели так, застывшие в немом диалоге, пока последние солнечные лучи окончательно не угасли за горизонтом, оставив их в сумерках, наедине со своим желанием, таким же огромным и пугающим, как наступающая ночь.
Тот вечер в библиотеке стал точкой невозврата. После него что-то щёлкнуло, и их мир сузился до размеров друг друга. Они уже не пытались бороться с этим эта битва была проиграна, и оба сдались с поразительным облегчением.
Теперь они были вместе везде. Не как тень и охраняемый, а как единое целое. Если Лиам шел в столовую, Вильям был рядом, их подносы стояли на одном столе. Если Вильям оставался после пар в спортзале, Лиам сидел на трибунах с книгой, украдкой наблюдая, как тот, сосредоточенный и мощный, отрабатывает удары по груше. И Вильям знал, что он там. Чувствовал его взгляд на своей спине, и это придавало ему сил.
Их молчаливые прогулки наполнились тихими разговорами. Лиам рассказывал о книгах, которые читал, о звездах, о сложных математических теориях, которые вдруг становились понятными, когда он объяснял их Вильяму. А Вильям слушал. Не как ученик, а как человек, открывающий новый мир. Он задавал вопросы странные, прямолинейные, заставлявшие Лиама смотреть на привычные вещи под другим углом.
Он, в свою очередь, показывал Лиаму свой мир. Включал свои «скримо-группы», и они вместе сидели в его комнате в общаге, и Лиам, морщась, пытался понять хаотичную музыку, а Вильям с восторгом объяснял текст и смысл. Он принес свою гитару и сыграл несколько мощных, неидеальных, но полных чувства аккордов. Лиам сидел на полу, обняв колени, и смотрел на него, и думал, что никогда не видел ничего прекраснее.
Они касались друг друга. Сначала осторожно, как бы случайно рука к руке, плечо к плечу. Потом смелее. Вильям мог поправить воротник на куртке Лиама, его пальцы на секунду задевали кожу на шее, и от этого простого прикосновения у Лиама перехватывало дыхание. Лиам, в свою очередь, мог смахнуть несуществующую пылинку с плеча Вильяма, чувствуя под ладонью твердые мышцы.
Они изучали друг друга.....Лиам узнал, что Вильям смеется, когда смущается. Что он ненавидит овсянку и обожает чизкейк. Что понастоящему он злится не когда кричит, а когда становится смертельно тихим.
Вильям узнал, что Лиам ворчит себе под нос, когда сосредоточен. Что он боится громких неожиданных звуков. Что его кокосовый запах становится слаще и теплее, когда он счастлив.
Они были двумя половинками, которые, наконец, нашли друг друга. Их странности, их шрамы и внешние, и внутренние идеально подходили. Сила Вильяма защищала хрупкость Лиама. А тихая, умная уверенность Лиама давала Вильяму ту опору, которой ему так не хватало всю жизнь.
Они еще не говорили о чувствах. Не целовались. Но это уже не имело значения. Все и так было ясно. В каждом взгляде, в каждом прикосновении, в том, как их запахи древесный и кокосовый слились в один, неразделимый аромат, который витал вокруг них, как аура.
Они были вместе. И это было единственное, что имело значение. Все остальное было лишь делом времени.