Хогсмид
Авари
Последняя суббота перед Рождеством. Воздух был хрустальным, морозным, снег под ногами упругим, звонким хрустом провожал толпу студентов, устремлявшихся в Хогсмид — за последними подарками, глинтвейном в «Трёх мётлах» и этим сладким, ни к чему не обязывающим весельем. Всё вокруг звенело: смех, переклички голосов, предпраздничная суета, наполнявшая улицу гулом радостного оживления. Это был живой, дышащий организм счастья, и я, закутавшись в тёплый плащ с поднятым капюшоном, стояла на его периферии.
Формально — я обеспечивала порядок, была ответственным взрослым. Неформально — я украдкой ловила редкие мгновения покоя вне каменных стен замка. Я просто наблюдала. Позволяла жизни течь мимо, не пытаясь её контролировать.
Мой взгляд скользил по толпе без всякой цели. Вот Гермиона Грейнджер, с горящими глазами, тащит за рукав Рона Уизли, что-то страстно ему доказывая, а он с трогательной, комичной тоской смотрит на витрину «Сладкого королевства». Вот Драко Малфой, с важным, напыщенным видом, ведёт свою свиту, стараясь казаться старше и значительнее — мальчик, играющий в короля.
Теодор Нотт стоял чуть в стороне от основного потока, прислонившись к тёмному дереву стены одного из магазинчиков. Он не был один — рядом с ним Блейз Забини что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, но Теодор не слушал. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на заснеженные остроконечные крыши, на синее зимнее небо. И на его лице было странное, совершенно новое для него выражение. Спокойное, почти умиротворённое.
Он выглядел обычным. Просто юношей, который стоит на заснеженной улице в преддверии праздника и находит тихую радость в морозном воздухе и зимнем пейзаже. Таким, каким он, возможно, и должен был быть всё это время, если бы не я, не его демоны, не всё то, что так яростно кипело между нами.
Я наблюдала за ним несколько долгих секунд, и где-то глубоко внутри, в том месте, где раньше всегда поднималась тревога, щемящая боль или горькое сожаление, теперь была лишь тишина. И странное, тёплое чувство... завершённости.
В этот самый момент, будто почувствовав лёгкое прикосновение моего взгляда, он повернул голову. Наши глаза встретились через всю эту шумную, весёлую улицу, через разделявшие нас метры, наполненные смехом и криками.
Он не отвёл взгляд моментально, смущённый или раздражённый. Он просто посмотрел. Спокойно.
Я не стала делать вид, что смотрю куда-то мимо, не стала изображать внезапную занятость. Я встретила его взгляд и слегка, почти незаметно, кивнула.
И тогда случилось нечто удивительное. Уголки его губ дрогнули, и он едва уловимо кивнул в ответ.
Затем он повернулся к Забини, что-то сказал, и они вдвоём двинулись прочь, легко растворившись в пестрой, шумящей толпе.
Я глубоко вздохнула, впуская в лёгкие морозный воздух, пахнущий хвоей, корицей и обещанием праздника, и улыбнулась.
Тео
Я отстал от Забини, махнув рукой на его очередной пафосный рассказ о пари с каким-то пятикурсником. Его голос, полный самолюбования, вдруг стал невыносимым, мне резко, до физической жажды, захотелось тишины. Не той искусственной, что я выстраивал в голове стенами из окклюменции, а настоящей, внешней, где нет ничьих голосов, кроме ветра. Я свернул с главной, шумной улицы на узкую, заснеженную улочку, где сугробы лежали нетронутыми, а голоса доносились приглушённо, будто из другого измерения.
И тогда я увидел её.
Авари стояла спиной ко мне, рассматривая витрину какого-то крошечного магазинчика, заставленного волшебными безделушками, которые мерцали в зимнем воздухе, как звёзды. Она казалась такой простой. Не профессором, не тем противником, с которым я вёл свою изнурительную войну. Просто женщиной, засмотревшейся на безделушки. Она сняла перчатку, чтобы поправить сбежавшую прядь волос, и её пальцы, голые на морозе, показались до боли уязвимыми. И в этот миг её каблук наступил на незаметный, подлый ледяной бугорок.
Она поскользнулась, её тело сделало резкое, неловкое движение, попытку удержать равновесие, которая была обречена с самого начала.
Я рванулся вперёд раньше, чем мозг успел просигнализировать об опасности. Рушились все мои выстроенные барьеры, все клятвы держать дистанцию. Мои руки подхватили её под локти, ощутив под толстой тканью плаща хрупкость костей, её лёгкий вес.
— Осторожно, — выдохнул я, и голос мой прозвучал чужим, приглушённым.
Но моя собственная опорная нога, перенёсшая весь импульс броска, поехала по тому же предательскому льду. Мир опрокинулся. Я попытался перенести вес, поймать точку равновесия, но было поздно. С глухим, стуком я рухнул на спину в холодный сугроб. А поскольку я всё ещё держал её, не выпуская, Авари с тихим, перепуганным вскриком рухнула сверху, прямо на меня.
На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ушах и нашим сбивчивым, спутанным дыханием. Я лежал, чувствуя леденящий холод снега на затылке, шее, просачивающийся сквозь мантию. А поверх — её. Тёплое, гибкое, невероятно живое тело, полностью прижатое к моей груди. Её глаза, широко раскрытые от шока, были в сантиметрах от моих.
— Боже мой! — она опомнилась первой, и её лицо залилось густым, алым румянцем. Она попыталась оттолкнуться, её ладони, всё ещё без перчаток, упёрлись в мои плечи, и их тепло жгло сквозь ткань. — Вы... вы в порядке? Вы не ушиблись? Я вас сейчас...
Её голос был полон искренней, неподдельной тревоги. Не о приличиях, не о нашей странной истории, а о том, не раздробил ли я себе череп. Вся её профессорская важность, вся осторожность испарились.
Я лежал, глядя на полоску небесно-голубого неба у неё над головой, и чувствовал, как по моим щекам разливается жар, от которого кружится голова. Но это была не та, удушающая, тёмная страсть, что пожирала меня раньше, это была неловкость, смешанная с полнейшим абсурдом происходящего. Мы лежали в сугробе, как пара идиотов.
— В порядке, — прохрипел я, стараясь дышать ровнее, чтобы не выдать, как бешено колотится сердце где-то в горле. — Всё... всё в порядке, профессор.
Я видел её испуганное лицо, склонившееся надо мной, и какое-то странное, иррациональное желание разрядить обстановку, вернуть всё в какое-то подобие нормы, пересилило все мои обычно железные барьеры. Окклюменция оказалась бесполезной против падения в сугроб.
— Я, э-э... — начал я, и в моём голосе прозвучала несвойственная мне, детская неуверенность. — Я, кажется, видел это в одном маггловском фильме. Там парни так ловят девушек. Но, — я сглотнул, чувствуя, как пылают мои уши, — в фильмах они обычно не падают вслед за ними.
Я произнёс это тихо, почти смущённо, и замолчал, будто сам шокирован, что эти слова вообще вырвались наружу. Это была жалкая, дурацкая попытка шутки.
Авари замерла на мгновение, всё ещё опираясь на меня. И тогда по её лицу пробежала целая волна эмоций: остатки паники, затем медленное осознание всей сюрреалистичной комичности ситуации, и наконец — её губы дрогнули. Не в сдержанную улыбку, а в тихий, сдержанный, но совершенно искренний, идущий из самой глубины смех.
Он был негромким, немного сбитым с толку, но настоящим.
— О боже, — выдохнула она, наконец отталкиваясь и вставая на колени в снегу, чтобы помочь мне подняться. Её пальцы обхватили мою руку. — Мистер Нотт, вы... это было ужасно неуклюже.
— Согласен, — отозвался я, позволяя ей вытянуть меня из сугроба. Я отряхивал снег с мантии, избегая смотреть ей в глаза, чувствуя себя полным идиотом. — Простите. Рефлексы.
— Не извиняйтесь, — сказала она, и в её голосе всё ещё звучали нотки смеха, дрожащие, как ветка под снегом. Она тоже отряхивалась, смахивая снег с колен, её щёки были розовыми от холода и смущения. — Это я должна извиниться. Я вас чуть не придавила.
Мы стояли друг напротив друга на пустынной улочке, оба перепачканные снегом, оба неловкие, как первокурсники на первом свидании.
— Вам помочь? — спросил я, кивнув в сторону её сумки, валявшейся поодаль.
— Нет-нет, я сама, — она наклонилась и подняла её. И затем, посмотрев на меня, добавила тише, почти по-человечески: — Спасибо, что поймали меня. Пусть и с таким... оригинальным финалом.
— Всегда к вашим услугам, — я ответил с той же лёгкой, почти шутливой формальностью.
Мы ещё секунду постояли в молчании, и это молчание не было тяжёлым. Оно было наполненным хрустом снега под ногами, нашим дыханием, парящим в воздухе, и эхом того нелепого, искреннего смеха.
— Мне, пожалуй, стоит вернуться к своим... обязанностям, — наконец сказала она, кивнув в сторону главной улицы.
— Конечно, — я кивнул.
Она развернулась и пошла, на этот раз ступая осторожно, с опаской глядя под ноги. Я смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом, и на моём лице застыла лёгкая, недоумённая улыбка. Это было не то, чего я ожидал от этой поездки в Хогсмид.
***
Я вернулся к «Трём мётлам» с странным, непривычным ощущением в груди. Оно было лёгким, почти воздушным, будто кто-то вынул оттуда тяжёлый, раскалённый камень, что я таскал в себе месяцами, и положил вместо него кусок свежего, искрящегося снега. Уголки моих губ предательски подрагивали, снова и снова пытаясь сложиться в улыбку — в ту самую, что родилась там, на заснеженной улочке, и никак не хотела угасать.
Я застал Драко и Блейза за столиком у окна, перед ними стояли почти опустевшие кружки сливочного пива, а на столе лежали крошки от печенья. Атмосфера была ленивой, пропитанной предпраздничным покоем.
— Ну, где ты пропадал? — лениво, не отрывая взгляда от заледеневшего окна, поинтересовался Драко.
Но Блейз, чей взгляд всегда был острее и язвительнее, тут же прищурился, оценивая мою растрёпанную причёску и слегка помятый вид.
— И у тебя вид, будто тебя гипогрифф топтал. Или... — в его глазах вспыхнул знакомый огонёк, который обычно предвещал какую-нибудь отвратительную шутку, — кто-то менее пернатый и более... профессорский?
Я сгрёб остатки снега с волос, чувствуя, как ледяная крошка тает на тёплой коже, и опустился на свободный стул. И вместо того, чтобы отмахнуться или бросить колкость, я издал звук, больше похожий на сдержанный, немного смущённый смех. Он вырвался сам, без моего разрешения.
— Успокой своё разбушевавшееся воображение, Забини. Я... поскользнулся.
— На ровном месте? — не поверил Драко, наконец повернувшись ко мне с ленивым скептицизмом.
— Ну, не совсем на ровном, — я нехотя выдавил из себя, отводя взгляд к своей кружке. Напиток вдруг показался невероятно привлекательным. — Профессор Квелл поскользнулась, я попытался её подхватить. В итоге мы оба оказались на земле.
Я, конечно, опустил ту самую пикантную деталь, что она оказалась сверху, что я чувствовал её вес и тепло, что её смех звенел у меня в ушах. Но Блейзу, кажется, и не нужно было больше. Его лицо расплылось в широкой, понимающей, до неприличия довольной улыбке.
— А-а-а, вот оно что! — он свистнул, откидываясь на спинку стула. — Значит, тактильный контакт состоялся! Поздравляю! Правда, старина, если ты берёшь уроки из маггловских фильмов, то, может быть, стоит выбирать не старые чёрно-белые мелодрамы, а что-то... посовременнее.
Я нахмурился, делая вид, что не понимаю.
— О чём ты?
— Ну, знаешь, — Блейз отхлебнул пива, с наслаждением растягивая момент, как кот, играющий с мышкой. — Есть у магглов целый жанр таких... образованных фильмов. Где молодые, усердные ученики берут частные уроки у своих... э-э-э... опытных преподавательниц. Очень популярные. Говорят, даже академичные.
Драко фыркнул, подавившись своим пивом. Дафна Гринграсс, сидевшая за соседним столиком с подругами, сделала вид, что подавилась своим тыквенным соком, а Пэнси Паркинсон с притворным, театральным ужасом ахнула и шлёпнула Забини по плечу сложенной салфеткой.
— Блейз! Это отвратительно! Какие у тебя только мысли в голове! — воскликнула она, но по её хитрющим, блестящим глазам было ясно, что она едва сдерживает смех.
— Что? Я ничего! — Забини развёл руками с видом невинной овечки, но его рот растянулся в довольной ухмылке. — Я о чистоте учебного процесса! О стремлении к знаниям! О важности... индивидуального подхода!
И тогда случилось нечто, чего я сам от себя не ожидал. Вместо того чтобы нахмуриться, огрызнуться или уйти в себя, сжавшись в комок, я... рассмеялся. Коротко, тихо, но абсолютно искренне.
— Заткнись, Забини, — сказал я, но беззлобно, почти тепло, и улыбка всё ещё не сходила с моего лица. — Твои шутки ужасны. Откровенно говоря, отвратительны.
— Зато действенные, — парировал Блейз, и по его довольному виду было ясно, что он добился именно той реакции, на которую надеялся. — Смотри, уже повеселел. Может, и правда запишешься на дополнительные занятия? Для закрепления материала?
Все за столом снова захихикали, я покачал головой, чувствуя, как жар смущения сменяется тёплой волной принятия. И я позволил себе это — эту лёгкость, глупые, пошловатые шутки и ощущение себя частью чего-то простого и бесхитростного, без постоянной оглядки, без анализа каждого слова и взгляда.
Смех за столом постепенно стих, растаял в воздухе, как пар от наших кружек, сменившись комфортной, почти осязаемой тишиной. Она была наполнена уютным потрескиванием поленьев в камине, низким гомоном паба и ритмичным постукиванием моего пальца по тёплому стеклу кружки. Я отхлебнул своего сливочного пива, и на вкус оно почему-то показалось мне слаще, насыщеннее, чем когда-либо. Не приторным, а именно медовым, согревающим изнутри.
Я наблюдал за ними. За своими... друзьями. Драко с его вечной, напускной важностью что-то объяснял Пэнси, размахивая кружкой, и брызги пива сверкали в огне камина. Блейз и Дафна о чём-то спорили, склонившись над столом, но на их лицах играли улыбки, а в глазах — не спор, а азартная игра. И я сидел среди них. Не как молчаливый призрак на периферии, не как сгусток напряжения, который все обходят стороной, а как часть этой живой, дышащей картины. Мои плечи, обычно сжатые в готовности к обороне, были расслаблены, а в груди — непривычно, почти пугающе тепло и спокойно. Как после долгой болезни, когда понимаешь, что кризис миновал.
Я поймал на себе взгляд Блейза. Его тёмные, всегда насмешливые глаза сейчас были спокойными и внимательными. Он поднял бровь в одном, немом вопросе: «Всё в порядке?»
Я в ответ лишь слегка, почти незаметно кивнул и позволил себе ещё одну маленькую, лёгкую улыбку. Она была крошечной, всего лишь дрожью в уголках губ, но она была настоящей. Никаких слов не было нужно. Всё было понятно.
И я осознал, что больше не чувствую той изнурительной необходимости постоянно контролировать каждую свою мысль, каждую вспышку эмоции, связанную с ней. Тот нелепый, дурацкий инцидент в сугробе, эти смешные, неуклюжие попытки помочь друг другу подняться... они словно стёрли последние, невидимые островки напряжения. Всё это превратилось просто... в забавную историю. В историю, над которой можно посмеяться с друзьями, которую можно вынести на свет, не боясь, что она обожжёт.
— Ладно, — вдруг объявил Драко, властно прерывая мои размышления. — Хватит киснуть и философствовать. Кто идёт обыгрывать Гриффиндоров в снежки? Я слышал, Поттер и Уизли уже строят крепость у озера. Надо показать им, как это делают профессионалы.
Пэнси закатила свои прекрасные глаза с таким драматизмом, будто её пригласили на каторгу, но всё же встала, поправляя мантию.
— Только если вы обещаете не кидаться в лицо. У меня новый тональный крем из Парижа, и я не намерена им жертвовать ради ваших детских забав.
— Никаких гарантий! — весело крикнул Блейз, уже натягивая перчатки с видом пирата, готовящегося к абордажу. — Война есть война!
Все поднялись, заскрипели стульями, засверкали улыбками. Я отпил последний глоток тёплого, сладкого пива и тоже встал. Мышцы слушались легко, без привычной тяжести.
— Нотт, ты с нами? — спросил Драко, и в его голосе не было обычной насмешки или вызова.
Я посмотрел на их лица — оживлённые, азартные, уже мысленно лепящие снежки. На падающий за окном густой, белый снег, что застилал всё вокруг чистым полотном. На замок вдали, тёмный и величественный. И я чувствовал ту самую лёгкость, которую не испытывал, кажется, с самого детства.
— Конечно, с вами, — сказал я, и мой голос звучал ровно, уверенно и спокойно, без привычной хрипотцы или надлома. — Кто-то же должен вас прикрывать, пока вы будете падать на льду, как неловкие первокурсники. На кого же ещё вы оставите свой тыл?
Блейз громко, от всей души рассмеялся и хлопнул меня по плечу так, что я едва не кашлянул.
— Вот это наш Нотт! Наконец-то! Возвращайся в строй!
Мы вывалились шумной, нестройной гурьбой на холодный, обжигающий воздух. Мороз щипнул за щёки, заставив кровь бежать быстрее, а сердце — биться ровно и сильно, как барабан, отбивающий ритм новой, пока ещё незнакомой, но такой желанной мелодии.