Поручение
Авари
Я провела ладонью по шее, по тому месту, где его губы оставили невидимый, но обжигающий след. Я пыталась стереть память о его прикосновениях, о его влажном дыхании, о его... мыслях. Эти образы, грязные, циничные, лишённые даже намёка на подлинное чувство, жгли меня изнутри, как серная кислота, разъедая всё на своём пути. Я чувствовала тошноту, тяжёлую и сладковатую, подкатывающую к горлу. Но это была не тошнота от отвращения к нему. Это было отвращение к самой себе. Как я, Авари Квелл, прошедшая через огонь и воду в MACUSA, могла быть такой слепой, такой наивной? Как я позволила этому... этому ребёнку, этому ядовитому пауку, так виртуозно манипулировать мной, играть на моих самых сокровенных, самых глупых струнах?
Мой взгляд упал на стол, на тот самый, аккуратно разглаженный лист с нотами. Тот самый «реквием». Эта иллюзия красоты, глубины и неподдельных чувств, оказавшаяся лишь дешёвой приманкой в его грязной, бесчестной игре. Он не просто обманул меня. Он надругался над самой идеей доверия, над музыкой, над всем, что могло быть между нами чистым.
С тихим, сдавленным, яростным рыком, вырвавшимся из самой глубины моей груди, я схватила его. Бумага хрустнула в моих пальцах. Я скомкала её в плотный, бесформенный шар, вкладывая в это движение всю свою ярость, всё своё презрение, и швырнула в камин. Огонь, весело потрескивавший до этого, жадно охватил бумагу, языки пламени лизали ноты, пожирая ложь, которую он мне так «искренне» подарил. Я наблюдала, как чернеют и обращаются в пепел эти символы моего позора.
Я подошла к зеркалу в резной раме. Моё отражение было бледным, как полотно, но глаза горели холодным, пронзительным зелёным огнём. Я не видела там жертву, раздавленную и униженную. Я видела охотника. Того, кого спровоцировали, тронули в самое больное, самое неприкосновенное место — профессиональную гордость, уверенность в своей проницательности, в своей способности видеть людей насквозь.
Он думал, что выиграл?
Он всего лишь показал мне свои карты. Выложил на стол все свои козыри. Его ложь, его манипуляции, его истинное, гнилое, циничное нутро.
Я не пойду к Дамблдору. Не пойду к Снейпу с жалобами на домогательства ученика. Не стану выносить сор из избы. Это была бы победа для него — публичный скандал, мой позор, моё возможное увольнение. Нет. Он не заслуживает такой лёгкой расправы.
Я повернулась от зеркала, и мои движения вновь обрели былую уверенность и смертоносную грацию. Я подошла к своему столу, заваленному кипами пергаментов, и села. Предстояло проверить горы домашних работ. Среди них, конечно же, была и его.
Я развернула его пергамент. Его почерк, как всегда, был безупречным, острым и точным. Ответ — идеально выверенным, лаконичным и демонстрирующим глубокое понимание темы. Раньше это вызывало у меня смесь профессионального восхищения и личного раздражения. Теперь же я видела в этом лишь новый, немой вызов.
Я обмакнула перо в баночку с красными, как кровь, чернилами и вывела на полях размашистую, безупречную букву «П» — «Превосходно».
Но прежде чем отложить работу в стопку с проверенными, я добавила всего одну фразу. Мелким, почти каллиграфическим, утончённым почерком, в самом низу пергамента, там, где он обязательно её увидит:
«Блестяще исполнено. Как и всё, что вы делаете, мистер Нотт.»
Тео
Урок был безупречным. Она была остроумна, её шутки били точно в цель, её энергия заряжала аудиторию. Студенты ловили каждое её слово, как голодные птенцы. Она двигалась по классу с привычной грацией, поправляя хватку палочки у одного, комментируя стойку у другого, и её касания были безликими, нейтральными, лишёнными какого бы то ни было намёка на личное. Когда она проходила мимо моей парты, воздух вокруг будто сгущался, становясь на ощутимый градус холоднее, плотнее, но на её лице не дрогнул ни один мускул.
Я сидел с каменным, невозмутимым лицом, впиваясь в неё взглядом, но внутри всё было иначе. Мой разум, обычно столь дисциплинированный и замкнутый, лихорадочно метался, как зверь в клетке. Я ждал. Ждал намёка, вызова, украдкой брошенного гневного взгляда — любого, даже самого крошечного знака, что вчерашнее в пыльной кладовой что-то для неё значило. Что оно оставило в ней хоть какой-то след. Но ничего. Как будто тот инцидент стёрли с её памяти каким-то заклятьем.
В конце урока она раздала проверенные работы, её движения были чёткими и экономичными. Когда она положила мой пергамент передо мной, наши пальцы не соприкоснулись даже на миллиметр. Она уже отводила руку, холодную и безжизненную, когда мой взгляд упал на жирную красную «П» и на ту самую, единственную фразу, аккуратно выведенную в самом низу, словно послание, предназначенное только для меня.
«Блестяще исполнено. Как и всё, что вы делаете, мистер Нотт.»
Я замер. Всё внутри меня на мгновение остановилось. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-бледной, холодной. Это была не похвала. Это был шифр. Код, понятный лишь нам двоим. Она не игнорировала произошедшее. Она приняла его, переварила и теперь, с убийственной элегантностью, демонстрировала мне, что видит меня насквозь. Что всё моё «блестящее исполнение» — моя ложь, мои манипуляции, моя игра — ей полностью известно, изучено и выставлено на всеобщее обозрение под видом безобидной похвалы.
Я поднял на неё взгляд, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки. Она уже отошла к своему столу, оживлённо обсуждая что-то с Дафной Гринграсс, и её улыбка была такой же лёгкой, беззаботной и профессиональной. Она даже не смотрела в мою сторону. Она просто бросила мне эту фразу, как кость голодной собаке, и тут же забыла о моём существовании.
Удар был гениальным по своей жестокости и точности. Она лишила меня самой возможности какой-либо реакции. Любой мой гнев, любое смятение, любой ответный выпад теперь выглядели бы как неадекватная, необоснованная истерика на ровном месте. Она вынудила меня проглотить собственную пилюлю — пилюлю идеального, холодного, беспристрастного самообладания, и я давился ею, чувствуя её вкус — вкус собственного поражения.
Урок прошёл быстро. Студенты зашумели, захлопывая учебники, собирая вещи. Авари подняла глаза от стола и бросила в пространство, не глядя ни на кого конкретно:
— Мистер Нотт, ко мне на минутку.
Её тон был ровным, деловым, лишённым каких-либо эмоций. Я подошёл, чувствуя на себе тяжёлые, любопытные взгляды однокурсников. Забини ехидно поднял бровь.
— Ваша работа по последней теме исключительна, — сказала она, глядя куда-то в область моего галстука, отказываясь встретиться со мной глазами. — У меня есть дополнительный, внепрограммный материал по контролю над ментальными атаками. Думаю, вам будет интересно.
Она произнесла это так, словно предлагала дополнительное занятие особо одарённому, но отстающему студенту. Но я слышал подтекст.
«Ментальные атаки». «Контроль».
Я кивнул, сжав челюсти так, что они заболели.
— Отлично, — она улыбнулась той же ледяной, профессиональной, безжизненной улыбкой и тут же отвернулась, разговаривая с подошедшим сокурсником, давая мне понять, что разговор окончен, и я более не удостоен ни секунды её внимания.
Я вышел из класса, и стены каменного коридора внезапно показались мне смыкающимися, давящими. Воздух стал густым и трудным для дыхания. Моя собственная игра, моя тщательно выстроенная стратегия, обернулась против меня с сокрушительной силой. Я думал, что поймал её в ловушку страсти и манипуляции. А она взяла и одним точным движением поменяла правила, перенеся поле боя туда, где она была непревзойдённым мастером, живым оружием — в область чистого интеллекта.
***
Две недели этого ледяного, безупречного, тотального игнора со стороны Квелл были настоящей пыткой. Она не смотрела на меня. Не обращалась ко мне по имени. Не реагировала на мои идеальные ответы, которые раньше вызывали в её глазах хоть какую-то искру. Она просто... вычеркнула меня. Словно стёрла ластиком со страницы своего восприятия. Я метался между приступами немой ярости и подавленным, унизительным желанием, чувствуя, как трещины на моём самообладании растут с каждым днём, с каждым её безучастным взглядом, скользящим мимо.
И вот, сегодня, после ужина, я брёл по пустынному коридору на третьем этаже, погружённый в мрачные, бесплодные размышления, когда передо мной, словно из самой тени, возникла строгая фигура профессора Макгонагалл.
— Мистер Нотт, — её голос, как всегда, был похож на звук скрипучей двери. — Я как раз вас искала. Профессор Квелл просила передать, что ждёт вас в своих апартаментах. По, — она сделала крошечную, значительную паузу, — срочному делу.
Я замер на месте, ошеломлённый, будто меня окатили ледяной водой. Макгонагалл, не сказав больше ни слова, уже удалялась, её тёмно-зелёная мантия развевалась позади неё, как крылья огромной, строгой птицы. Срочное дело? В её апартаментах? После двух недель полного игнора? Это не укладывалось ни в какие рамки, не поддавалось логике. Тревога, острая и холодная, ёкнула где-то глубоко под ложечкой, но её тут же, мгновенно, затмила дикая, иррациональная, пьянящая надежда. Может... может, она сломалась? Не выдержала?
Я почти побежал по коридорам, не обращая внимания на странные взгляды редких студентов. Моё сердце бешено колотилось, выбивая в висках быстрый, неровный ритм. Дверь в её апартаменты была приоткрыта, в щель пробивалась полоска тёплого света. Я замер на пороге, пытаясь перевести дух, и постучал, звук получился глухим и неуверенным.
— Профессор? Вы меня звали?
Ответа не последовало. Из глубины апартаментов доносился ровный, монотонный, шипящий звук... звук льющейся воды. Из ванной комнаты.
— Профессор Квелл? — я позвал громче, мой голос прозвучал хрипло. Я сделал шаг внутрь, чувствуя себя нарушителем, вором, переступающим священный порог.
Ничего. Только этот навязчивый, гипнотизирующий шум воды.
Против своей воли, ведомый каким-то тёмным, мазохистским любопытством, я оказался в её гостиной. Мой взгляд скользнул по стопкам книг, разбросанных на диване, по одинокой фарфоровой чашке с остатками недопитого кофе. Я чувствовал себя чудовищно, но не мог заставить себя развернуться и уйти. Это было её логово, и она была где-то здесь, уязвимая, без своей профессорской мантии.
И моё воображение, разбуженное этим звуком, тут же, с мучительной чёткостью, нарисовало картину: она там, за той дверью, под струями горячей воды... её кожа, розовая и гладкая, покрытая тысячами сверкающих капель... её волосы, тёмные, тяжёлые от влаги, прилипшие к шее и плечам... Я сглотнул, чувствуя, как по всему моему телу разливается горячая, предательская волна, а в низу живота завязывается тугое, болезненное желание.
И тут мой взгляд, блуждающий по комнате, упал на прикроватную тумбочку.
Там, рядом с потрёпанным томом и очками для чтения, лежал странный, изогнутый предмет из нежно-розового, почти полупрозрачного материала. Он был гладкий, с неестественным, но явно продуманным изгибом, и от него тянулся тонкий шнурок с маленьким пультом. Маггловское устройство.
Я замер, как вкопанный. Я не знал, как оно работает точно, его механизм был для меня загадкой, но однажды, случайно, я подслушал, как Пэнси Паркинсон и Астория Гринграсс, заливаясь сдержанным, восторженным хихиканьем, с жаром обсуждали подобные «штучки» и те «невероятные, божественные ощущения», которые они дарят.
Фраза Астории, сказанная с придыханием, внезапно всплыла в моей памяти, обжигая изнутри: «...будто всё внутри сначала замирает, сжимается в тугой комок, а потом... потом просто взрывается, и ты летишь куда-то в звёзды...»
Всё сложилось в единую, оглушительную, унизительную и возбуждающую картину. Этот шипящий звук воды, её отсутствие, эта... эта вещь, лежащая на тумбочке, такая интимная, такая откровенная...
Кровь ударила мне в виски, заставив мир на мгновение поплыть перед глазами, а затем мощной, горячей волной прилила вниз, вызвав мгновенную эрекцию, сдавившую меня в узких брюках. Я представил её... не просто моющейся. А лежащей вот в этой самой кровати, с приоткрытым в стоне ртом, с закатившимися глазами, вкладывающей этот розовый, мерзкий и такой манящий предмет внутрь себя и...
В этот самый момент, словно по команде, вода в ванной с шипением выключилась.
Я остолбенел, парализованный смесью ужаса, всепоглощающего стыда и дикого, неприличного, желания. Я не успел сделать ни шага, чтобы броситься прочь, чтобы стереть себя отсюда.
Дверь в ванную с лёгким скрипом открылась, густой, влажный пар выплеснулся в комнату, а вместе с ним вышла и Авари Квелл. На ней не было ничего, кроме короткого, тёмно-бордового шёлкового халата, запахнутого на один-единственный, развевающийся поясок. Её волосы были собраны в небрежный, низкий пучок, с которого на обнажённую шею и ключицы струилась вода. Её лицо было распаренным, румяным, без следов косметики, уязвимым и бесконечно прекрасным.
Увидев меня, она застыла на месте, её глаза, широко раскрытые от шока, метнулись от моего лица, пылающего краской стыда, к прикроватной тумбочке, где лежало то самое, сокрушительное доказательство её уединённого занятия, а затем обратно ко мне. На её щеках проступил яркий, мгновенный, густой румянец, но это был не румянец смущения. Это была стремительная, всепоглощающая, чистейшей воды ярость.
— Что... — её голос прозвучал хрипло, она судорожно, почти яростно затянула поясок халата, сжимая ткань, — что вы здесь делаете?!
Я не мог вымолвить ни слова. Горло пересохло. Я стоял, как идиот, чувствуя, как горит моё собственное лицо, и отчаянно пытаясь отвести взгляд от капель воды, что скатывались по её шее, исчезая в загадочной, манящей глубине разреза халата. Я видел очертания её тела под тонким шёлком.
— Макгонагалл... — я выдавил, запинаясь и спотыкаясь о слова. — Сказала... вы ждёте... срочное дело...
— Я вас не звала! — её голос взвился до высоких, почти истеричных, пронзительных нот. Она сделала резкий шаг вперёд, и её глаза сверкали убийственным огнём. — Выйдите. Немедленно. Сию же секунду!
Я кивнул, не в силах издать больше ни звука, и, спотыкаясь, почти бегом, бросился к выходу. Я чувствовал её взгляд, жгущий мою спину, прожигающий мантию насквозь. И я услышал сдавленное, яростное, отборное ругательство, которое она прошипела мне вслед, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась, отрезав меня от этого ада.
Я прислонился к холодной, шершавой стене коридора, пытаясь перевести дух, вытеснить из лёгких этот густой, сладкий, отравленный воздух её апартаментов. Мои руки тряслись, всё тело дрожало от шока и невыносимого возбуждения.
И самое ужасное, то что образ её в этом развевающемся шёлковом халате, с распаренной, влажной кожей и полными ярости глазами, теперь навсегда будет преследовать меня, смешиваясь с видением той розовой штуковины на тумбочке в один порочный, навязчивый, невыносимый и бесконечно возбуждающий кошмар.
***
Следующие несколько дней я провёл в состоянии, близком к откровенной паранойе. Каждый скрип двери в коридоре, каждый неосторожный шаг за моей спиной заставлял всё тело инстинктивно сжиматься, а сердце — бешено колотиться где-то в горле. Я ждал расплаты. Я мысленно рисовал себе, как Авари Квелл, бледная от гнева, врывается в класс Снейпа и требует моего немедленного отчисления. Как профессор Макгонагалл с каменным лицом вызывает меня в свой кабинет для «серьёзного разговора». Как по всему Хогвартсу со скоростью лесного пожара ползут похабные, уродливые слухи о том, как Нотт вломился в апартаменты профессорши, когда она была в одном халате.
Но ничего не происходило. Абсолютно.
Профессор Квелл вела себя так, будто того вечера, того провального, унизительного вечера, просто не существовало в природе. Она не бросала на меня взгляды, полные леденящей ненависти. Она не шипела проклятия, проходя мимо. Она не смотрела на меня вообще. Она преподавала, вкладывая в уроки всю свою энергию, она отпускала колкие шутки в адрес Забини, она терпеливо объясняла что-то, ставила оценки — и будто бы начисто забыла, что я существую.
Она демонстрировала мне с убийственной наглядностью, что я настолько ничтожен, так мало для неё значу, что даже такое вопиющее, непристойное нарушение всех мыслимых границ не заслуживает ни капли её эмоциональной энергии. Ни гнева. Ни обиды. Ничего. Я был пустым местом. Назойливой мушкой, которую перестали замечать, потому что её жужжание слишком тихое и неинтересное.
Я ловил себя на том, что на её уроках не могу сосредоточиться ни на чём. Мои пальцы бесцельно перебирали перо, взгляд постоянно, против моей воли, тянулся к ней, выискивая хоть малейшую трещину в её ледяной броне, но ничего.
В конце концов, моё терпение лопнуло. Сегодня, после урока, я, стиснув зубы, набрался наглости — или отчаяния? — и задержался, подойдя к её столу, когда основные толпы студентов уже рассеялись. Мои ладони были влажными, сердце заходилось бешеным, неровным ритмом.
— Профессор, у меня вопрос по последней теме, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и не выдавал внутренней дрожи.
Она медленно подняла на меня глаза, и в её взгляде была лишь вежливая, отстранённая, абсолютно пустая вежливость.
— Мистер Нотт, — её голос прозвучал ровно, без единой эмоциональной вибрации, — все вопросы по пройденному материалу вы можете задать на общей консультации в четверг. Следующий урок начинается через пять минут, и мне необходимо подготовиться.
И она опустила глаза в разложенные перед ней пергаменты, её перо снова заскользило по бумаге. Всем своим видом, каждой линией своего сконцентрированного профиля она показывала, что разговор окончен. Она даже не стала меня унижать, не бросила колкости, не напомнила о том вечере. Она просто... отмахнулась.
Я стоял несколько секунд, ощущая, как по моим щекам, по шее, за ушами разливается жгучий, позорный румянец. Он пылал так, будто меня выставили голым на всеобщее обозрение. Воздух показался мне густым и спёртым. Затем, не сказав больше ни слова, я развернулся и вышел из класса, чувствуя, как её молчаливое пренебрежение жжёт мою спину сильнее любого заклинания.
***
Прошла ещё одна неделя. Я почти не спал, ночи напролёт ворочался в постели, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая подвоха. Каждый раз, когда кто-то из преподавателей или даже призраков обращался ко мне по имени, я вздрагивал, всем существом ожидая нового, изощрённого «приглашения» в её апартаменты или чего-то столь же унизительного и сокрушительного. Я жил в состоянии постоянной готовности к бою, к отпору, к тому, чтобы парировать её удар.
И вот, сегодня, оно случилось. Ко мне, пока я пробирался через толпу в Большом зале после ужина, подошла какая-то младшекурсница-Когтевранка с очками на пол-лица и озабоченным видом.
— Профессор Квелл просит вас зайти в кабинет Защиты, — выпалила она, задыхаясь. — Сказала, что это срочно.
Я почувствовал, как у меня мгновенно похолодели кончики пальцев, а в груди что-то ёкнуло, замирая. Я лишь кивнул, не в силах вымолвить слова, и медленно, как осуждённый на поцелуй дементра, побрёл по знакомому маршруту. Я готовился ко всему. К новой, более изощрённой ловушке. К публичному унижению перед всем классом. К ледяной, язвительной тираде. Я даже мысленно репетировал свою реакцию — как сохраню ледяное, надменное спокойствие, как не дам ей увидеть и капли моего страха, моего смятения.
Я толкнул тяжёлую дверь в кабинет Защиты и замер на пороге, мой заранее подготовленный, циничный щит разбился вдребезги о реальность.
Кабинет был полон, но не моими однокурсниками. За партами сидели второкурсники, человек пятнадцать, не больше. Они что-то увлечённо чертили на пергаментах, перешёптывались, и кто-то уже запустил в соседа аккуратно скомканным бумажным шариком.
А Авари Квелл сидела за своим столом, который был завален не учебниками, а кипами официальных документов с массивными, оттиснутыми сургучными печатями MACUSA. Она выглядела деловой, собранной, её брови были слегка сведены, на лице — выражение сосредоточенности.
Увидев меня на пороге, она не изменилась в лице.
— А, Нотт, отлично, — сказала она, даже не отрываясь полностью от документа, который изучала. — Вы как раз вовремя. У меня срочный международный обмен документами с американским бюро, нужно разобраться в течение часа. — Она коротко, деловым жестом махнула рукой в сторону второкурсников, которые теперь с любопытством уставились на меня. — А у них самостоятельная работа. Будьте добры, последите за ними, пока я занята. Чтобы вели себя тихо и не устраивали цирк. Спасибо.
И она тут же, без паузы, снова погрузилась в чтение какого-то невероятно длинного свитка, сделав несколько быстрых, отточенных пометок на полях красным пером.
Я стоял на пороге, совершенно ошеломлённый, парализованный. Мой мозг отказывался обрабатывать происходящее.
Она не видела во мне угрозу, а дежурного старшекурсника. Свободные, ничем не занятые руки, которые можно использовать для присмотра за невоспитанными детьми, пока она занимается настоящими, важными, взрослыми делами.
Её просьба, её «поручение», было произнесено таким обыденным, безличным тоном, каким говорят «передай, пожалуйста, соль» или «придержи дверь». В ней не было ни намёка на скрытый смысл.
— Эй, Нотт! — крикнул какой-то пухлощёкий паренёк с значком Хаффлпаффа на мантии. — А можно выйти в туалет?
— Спроси у профессора, болван, — огрызнулась его соседка-Слизеринка, не отрываясь от своего пергамента.
Я медленно перевёл взгляд на этих малышей, которые теперь с нескрываемым любопытством разглядывали меня, и чувствовал, как по моим щекам, по шее, заливается густой, жгучий румянец унижения. Я, Теодор Нотт, наследник одного из древнейших и самых влиятельных чистокровных родов, лучший студент своего курса по Защите от Тёмных Искусств, стоял здесь, в этом кабинете, как нянька, как надзиратель для стаи сопливых второкурсников.
Я посмотрел на Авари. Она была полностью, безраздельно поглощена своей работой, временами что-то коротко и негромко бормоча про себя, делая пометки. Она будто абсолютно забыла о моём существовании сразу после того, как бросила мне эту унизительную просьбу.
Я молча, не говоря ни слова, подошёл к стене у доски, прислонился к прохладной поверхности и скрестил руки на груди, уставившись в трещинку на каменном полу. Я больше не видел насмешливых или любопытных взглядов второкурсников, не слышал их глупого перешёптывания. Я чувствовал только ледяную, всепоглощающую, абсолютную пустоту внутри и горькое, унизительное, до тошноты осознание собственной полнейшей ничтожности в её глазах.
Один из слизеринцев, раззадорившись во время возни, швырнул в соседа не смятым клочком пергамента, а тяжелой, стеклянной чернильницей, полной до краёв. Пузырёк описал короткую, роковую дугу и с хлёстким грохотом разбился о каменный пол. Чёрные, как мои мысли, чернила брызнули во все стороны, заляпав мантии, пергаменты и даже ножки парт.
В классе на секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем взорвался возмущённый, визгливый гвалт. Испачканные ученики вскакивали с мест, тыча пальцами в виновника, крича и отряхиваясь.
Авари Квелл резко подняла голову от своих документов. Её взгляд метнулся по комнате. Он проигнорировал виновника, проигнорировал жертв. Он безошибочно, как зачарованная стрела, нашёл меня.
— Мистер Нотт! — её голос прозвучал громко, чётко и с не оставляющим пространства для возражений укором. — Я попросила вас обеспечить порядок. Или присмотр за второкурсниками — это уже слишком сложная задача для вашего уровня?
Она публично, на глазах у этой всей аудитории, демонстративно сняла с себя ответственность за этот хаос и возложила её целиком и полностью на меня. Я был не просто нянькой. Я был плохой нянькой. Не справившейся. Неспособной выполнить даже самое примитивное поручение.
Все глаза в классе — испуганные, возмущённые, злорадные — устремились на меня тяжёлым, давящим потоком. Жар позора, густой и липкий, залил меня с головы до ног, заставив кожу гореть под одеждой. Я открыл рот, чтобы что-то сказать — бросить оправдание, пробормотать извинение, выкрикнуть что-то яростное, — но слова застряли у меня в горле сплошным, беззвучным комом беспомощной, унизительной ярости.
Авари не стала ждать моего ответа. Она не дала мне и шанса. Она одним плавным, отточенным движением взмахнула палочкой, и чёрные пятна исчезли, будто их и не было, а осколки стекла собрались обратно в целую, сияющую чернильницу, которая мягко опустилась на парту.
— Успокойтесь и продолжайте работу, — сказала она ученикам, и её голос снова стал ровным, спокойным, как будто ничего и не произошло. Затем она повернулась ко мне, и в её глазах не было только лёгкое, профессиональное, безличное разочарование. — Постарайтесь не допускать больше подобных инцидентов.
И она снова села, погрузившись в свои свитки с магическими печатями, оставив меня одного в центре этого внезапно стихшего цирка, униженного, раздавленного, абсолютно и окончательно беспомощного.
Я простоял так до самого конца занятия, не двигаясь, не отрывая взгляда от одной и той же трещинки в полу, чувствуя, как тяжесть позора вдавливает меня в камень. Когда урок закончился, второкурсники, словно стая воробьёв, бросились к выходу.
Авари поднялась, аккуратно, без суеты, сложила документы в свой кожаный портфель.
— Спасибо за помощь, мистер Нотт, — бросила она мне через плечо и вышла, не оглянувшись ни разу, её каблуки отчётливо цокнули по камню и затихли в коридоре.
Я медленно, будто двигался сквозь воду, подошёл к тому месту, где всего полчаса назад разбилась чернильница. Пол был безупречно чист. Ни намёка на хаос.