Биология
Авари
Я сидела в кресле, вцепившись пальцами в его кожаную обивку, и не могла оторвать взгляд от одной-единственной царапины на столе. Микроскопический изъян на полированной древесине, который вдруг стал центром всей вселенной.
«Он просто поймал меня. Он просто помог. Всё. Не усложняй», — твердила я себе мысленно, заклинание, которое должно было успокоить, вернуть почву под ноги.
Но моё тело отказывалось верить в эту удобную ложь.
Щёки горели огнём, будто меня отхлестали по лицу. А глубоко внутри, в самом низу живота, теплилось странное, смущающее до дрожи тепло. То самое, что я давно загнала в самый дальний угол своей души, замуровала под слоями протоколов, тренировок и железной дисциплины.
Я снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивала в голове тот момент. Сильные руки, с цепкой, неожиданной хваткой, которые подхватили меня не с робостью, а с уверенностью, граничащей с владением. Его дыхание у моей шеи, там, где пульс выбивал сумасшедшую дрожь. И, будь я проклята, но я не могла игнорировать это. Тот твёрдый, недвусмысленный, наглый толчок в бедро. Осознание этого снова заставило меня содрогнуться и сделать глубокий, дрожащий вдох.
Я не была слепой, видела, как он смотрит на меня. Этот странный, интенсивный, почти гипнотический взгляд, лишённый юношеской робости, полный какого-то аналитического голода. Я списывала это на его замкнутость, на одержимость знанием. Но то, что случилось сегодня, вышло далеко за рамки взгляда.
В момент касания в мою голову ворвался ясный, невероятно громкий мысленный вопль.
«Разорвать эту блузку. Сорвать эту юбку. Прижать её к холодному дереву стола...»
Я не просто угадала его желание, но и почувствовала его — ничем не прикрытую страсть, направленную на меня, на моё тело. И его собственную яростную, мгновенную физиологическую реакцию на эти самые мысли.
Именно это, а не само падение, заставило меня потерять дар речи и покрыться предательским алым румянцем. Я читала мысли с детства, научилась отгораживаться от этого постоянного шума, как от назойливого гула. Но такой накал был оглушительным.
«Я должна с кем-то поговорить. Снейпу. Или прямо к Дамблдору. Это... это уже переходит все границы», — лихорадочно металась я, чувствуя, как липкая, холодная паника подступает к горлу.
Но почти мгновенно мой собственный ум нанёс ответный удар холодной логикой.
«И что ты скажешь, Авари?» — прозвучал в голове саркастичный внутренний голос. — «Пожалуешься, что твой студент думает о тебе неподобающим образом? Что у него встал, когда ты упала ему на руки?»
Я с горечью, с почти физической тошнотой, представила этот разговор.
«Профессор Дамблдор, мистер Нотт визуализирует, как раздевает меня на преподавательском столе. Вы должны его наказать».
«И каковы доказательства, дорогая?»
«Я... прочла его мысли».
Я содрогнулась. Во-первых, я раскрыла бы свой самый охраняемый секрет, своё главное преимущество. А во-вторых... это не было преступлением. Мысли не подпадали под устав Хогвартса. Нельзя было наказать человека за то, что творится у него в голове, какими бы отвратительными или неприличными эти мысли ни были. Даже если они ощущались как ментальное насилие.
Я не могла доказать ничего. Никаких фактов, кроме того, что он меня поймал. А это, наоборот, было бы расценено как помощь, за которую ему должны были бы сказать спасибо.
Снейп лишь язвительно поднял бы бровь и спросил, не слишком ли я возомнила о себе, если принимаю простую вежливость ученика за нечто большее.
Я была в ловушке. Всё моё могущество, моя способность читать людей как открытые книги, обернулось против меня. Я была единственным свидетелем его «преступления», доказательства которого существовали только в моём собственном разуме.
Я не могла никому пожаловаться, не могла никого попросить о помощи. Я должна была оставаться один на один с чувством, что мой самый интимный барьер был нарушен, и я ничего не могла с этим поделать.
Я не могла контролировать его мысли, но могла контролировать свою реакцию на них.
Глубокий, дрожащий вдох. Выдох.
Никаких намёков, что я что-то знаю. Никаких попыток поговорить, выяснить, проявить снисхождение. Я должна была стать для него не женщиной, а просто функцией — преподавателем, оценкой в журнале, безличной силой, против которой бессмысленно выстраивать какие бы то ни было фантазии.
Я поднялась, выпрямила плечи, с холодным, отрешённым видом я подошла к сломанной лестнице, достала палочку.
— Репаро, — произнесла я твёрдо, и моя воля, сплавленная с заклинанием, заставила щепки послушно сложиться обратно в целую ступень.
Я не могла позволить себе роскоши смущения или паники. Я должна управлять ситуацией с безупречной, безэмоциональной точностью.
Тео
Её взгляд был направлен куда-то в пространство над нашими головами, словно она разглядывала узоры на каменных сводах. Он не цеплялся ни за чьи глаза, не искал контакта, не выхватывал никого из толпы. И, конечно, он ни на секунду не дрогнул в мою сторону.
Урок прошёл с бездушной, пугающей эффективностью. Её объяснения были кристально ясны, отполированы до блеска и абсолютно лишены чего-либо живого. Ни её привычных едких шуток, ни сленговых словечек, что резали слух и заставляли мозг работать иначе. Когда она вызывала кого-то к доске, её голос был ровным, лишённым всяких интонаций. Замечания звучали не как критика, а как комментирование погодных условий: «Заклинание выполнено с погрешностью».
И когда её безличный, сканирующий взгляд наконец остановился на мне, мир не рухнул. Он остался прежним пустым.
— Мистер Нотт, — её голос прозвучал с той же металлической чёткостью, что и для всех остальных. — Продемонстрируйте модифицированный щит, который может отражать не только заклинания, но и физические снаряды. Опишите теоретическое обоснование.
Я смотрел на неё, в её глаза, которые всего сутки назад видели меня насквозь, в которых читался шок, паника, понимание. Теперь в них не было ничего. Ни тени смущения, ни намёка на ту огненную, постыдную связь, что на мгновение вспыхнула между нами.
Для меня это оказалось хуже любого выговора, любой насмешки или прилюдного пристыживания.
— Теоретическая основа лежит в смещении фокуса энергетического поля, — я поднял палочку, движения мои были выверенными, как у марионетки. Я сделал всё безупречно.
Она наблюдала, но на её лице не промелькнуло ни одобрения, ни привычной оценки.
— Достаточно. Спасибо. Следующий.
И всё. Она повернулась к Гринграсс, оставив меня стоять с гнетущим, давящим чувством полнейшей опустошённости и странной, ядовитой, детской обиды, которая подступала к горлу комом. Её холодность была более унизительной и отрезвляющей, чем если бы она выгнала меня из класса при всех. Её поведение ясно, без единого слова, кричало: «Ты настолько незначителен, что даже твои самые постыдные, самые интенсивные моменты не стоят моего внимания. Ты — ноль».
Я видел, как Драко, наблюдавший за этой сценой с притворной небрежностью, тихо фыркнул.
Я до конца урока сидел, уставившись в одну точку на столе.
***
Студенты бросились к выходу, их голоса, полные недоумения и сплетен о ледяной формальности профессора Квелл, слились в раздражающий шум. Я медленно, будто находясь под водой, собрал свои вещи. Мои движения были механическими, будто тело двигалось по инерции, пока разум и воля были сконцентрированы на одной-единственной цели, горящей в груди белым огнём.
Я видел, как она, не глядя ни на кого, собрала со стола папку и быстрыми, чёткими шагами направилась к своему кабинету.
И тут моё сердце, до этого сжавшееся в ледяной ком, бешено заколотилось, вырываясь на свободу, адреналин ударил в кровь. Это был последний шанс сломать этот невыносимый ледяной барьер, который она возвела между нами.
Я подождал, пока коридор не опустел, пока последние шаги не затихли вдали. Тогда я подошёл к двери её кабинета. Я не стал стучать. Стук — это просьба о разрешении, это признание её власти, её границ. Я просто толкнул дверь и вошёл внутрь, как захватчик, переступающий порог чужой крепости.
Она стояла у своего стола, спиной ко мне, перекладывая бумаги, поза была собранной, но я видел напряжение в её плечах. Услышав мои шаги, она обернулась. Увидев меня, её лицо не дрогнуло.
— Мистер Нотт, — произнесла она ровным, плоским, лишённым всяких эмоций голосом, будто зачитывала инструкцию. — Урок окончен. Вам что-то нужно?
Её взгляд был направлен куда-то в область моего подбородка, упорно, намеренно отказываясь встретиться с моими глазами. Это сводило с ума. Это было хуже, чем если бы она плюнула мне в лицо.
Я закрыл дверь, щёлкнув замком.
— Я пришёл извиниться, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, выдавая напряжение, сжимавшее мне горло. Я сделал шаг вперёд, нарушая её личное пространство. — За вчерашнее. За то, как я... за то, что произошло.
Авари не отступила, но её плечи напряглись почти незаметно, мельчайшее движение, которое я поймал, как голодный хищник.
— Ничего особенного не произошло, мистер Нотт, — она ответила, намеренно и цинично истолковывая мои слова в самом невинном ключе. — Вы помогли преподавателю, который по неосторожности упал. Вам не за что извиняться. Если на этом всё...
Она сделала движение, чтобы отвернуться, отстраниться, уйти в свою скорлупу, вычеркнуть меня из реальности. И это движение стало последней каплей.
— Я не об этом, — я перебил её, и в моём голосе зазвенела сталь. Я сделал ещё шаг, сократив дистанцию до опасной. — И вы прекрасно понимаете, о чём я. За то, как я на вас смотрел. За то, о чём думал. За то... что вы почувствовали.
Последнюю фразу я произнёс почти шёпотом, вложив в неё всю ту грязную, животную интимность того момента. И её маска дрогнула. Её глаза, широко раскрытые, метнулись к моему лицу, и в них на мгновение мелькнул чистый, нефильтрованный, животный испуг, прежде чем она снова опустила их, уставившись в мой галстук, словно он был самым интересным предметом в мире. Но было поздно. Я видел, как её щёки покрылись лёгким румянцем.
— Я не имею ни малейшего понятия, о чём вы говорите, — её голос дрогнул, крошечная, но победоносная для меня трещина в её броне. — И я рекомендую вам прекратить эту бессмысленную болтовню и покинуть мой кабинет. Сейчас же.
— Нет, — мой ответ прозвучал тихо, но с абсолютной, непоколебимой уверенностью, от которой по моей спине пробежали мурашки. Я стоял неподвижно, блокируя ей путь к отступлению, чувствуя, как власть перетекает ко мне. — Я не уйду, пока вы не посмотрите на меня. Вы не можете меня так игнорировать. Вы не можете делать вид, что ничего не было.
Я видел, как сжались её пальцы, вцепившись в край стола. Её грудь вздымалась чуть чаще, чем минуту назад. Она была в ловушке, и мы оба это знали. Она не могла меня заколдовать, не могла кричать, не могла ни на что жаловаться, потому что формально я не сделал ничего противозаконного. Я просто пришёл извиниться. Настоящий джентльмен.
И я использовал это. Я использовал её беспомощность, её невозможность признаться в том, что она знает, против неё самой. Это была грязная игра, и я внезапно понял, что умею в неё играть.
— Посмотрите на меня, профессор, — мой голос приобрёл низкий, почти гипнотический оттенок, я вкладывал в него всю силу своего желания и всю ярость от её игнорирования. — Я знаю, что вы всё поняли. Я видел это в ваших глазах, видел, как вы покраснели. Так что не притворяйтесь сейчас, что я для вас пустое место.
По её шее пробежала судорога, и она сглотнула, пытаясь протолкнуть комок в горле. Она проигрывала эту дуэль, и я это чувствовал каждой клеткой. Моё извинение превратилось в нападение. Мой стыд — в остро отточенное оружие.
Она медленно, будто каждое веко весило центнер, подняла взгляд. И наконец, её глаза встретились с моими.
— Хорошо, — выдохнула она, и её голос звучал сдавленно, хрипло, будто её душили изнутри. Воздух вышел из её лёгких вместе с последними остатками её защиты. — Я... видела. Я поняла. Доволен? Теперь ты получил своё подтверждение.
Она сделала шаг назад, натыкаясь на край стола, и дерево глухо стукнуло о камень. Но её взгляд, пусть и полный смятения, не отрывался от моего. Она больше не могла прятаться.
И это опьяняло сильнее любого зелья.
— Вы испугались? — прошептал я. — Испугались того, о чём я думал?
Авари резко выдохнула, будто я ударил её в солнечное сплетение. Её глаза расширились, в них вспыхнула незамутнённая ярость, та самая, что прячется за страхом.
— Выйди отсюда, — её голос дрожал, но в нём уже не было прежней ледяной, безличной формальности. Теперь в нём была ярость. Отчаяние загнанного в угол зверя. — Сию же секунду.
— Нет, — повторил я с прежней тихой, стальной уверенностью. — И мне не жаль. Мне жаль только, что я заставил тебя испугаться. Но сами мысли... эти образы в моей голове... я не отрекусь от них. Я не могу.
И тогда я намеренно, медленно, перевёл взгляд на её губы. Нежные, чуть приоткрытые от учащённого дыхания. Я смотрел на них так, будто уже чувствовал их вкус, их текстуру. И она ощутила этот взгляд как физическое прикосновение — её губы сомкнулись, она дёрнула головой.
Её следующие слова обрушились на меня как удар ледяной воды.
— Я не могу винить ученика за... естественную физиологическую реакцию на красивую женщину, оказавшуюся в уязвимом положении. Это биология. Гормоны. Ничего более.
Она намеренно, с убийственной снисходительностью, сводила всё моё жгучее, всепоглощающее желание, этот шторм мыслей и образов, что перевернул моё сознание, к уровню базового животного инстинкта. Как будто я был просто самцом, у которого сработал условный рефлекс на подходящий стимул.
— Вы помогли мне. Возможно, ваше возбуждение было просто реакцией на всплеск адреналина от падения, — продолжила она, её голос был ровным, как голос учёного, читающего лекцию о поведении амеб. Она упаковывала нашу порочную тайну в стерильные, безличные термины, вытравливая из неё всю жизнь, всю плоть, всю огненную суть. — Винить вас за это было бы... ненаучно. И непрофессионально с моей стороны.
Я почувствовал, как по моему лицу расползается волна жара — не стыда, а чистой, концентрированной ярости. Мои губы дрогнули, готовые изрыгнуть возражение, проклятие, что угодно, лишь бы разбить эту ледяную, бездушную скорлупу, в которую она себя заключила. Но она снова остановила меня резким жестом.
— Поэтому никаких извинений не требуется. Инцидент исчерпан. Он не имел никакого значения, — она сделала ударение на этих словах. — И ему не должно быть места ни в чьих мыслях. Особенно в ваших.
Она выдержала паузу, позволяя этим словам осесть, впитаться, как яд. Она вырывала корни того, что начало прорастать между нами, и сжигала их на холодном огне своего рационализма.
— А теперь, — её голос стал окончательным, не терпящим возражений. — Я вежливо, но твёрдо прошу вас покинуть мой кабинет. У нас с вами больше нет тем для обсуждения. Ни сейчас, ни в будущем. Всё, что могло быть сказано — сказано.
Это был не крик и не паника, которые я мог бы парировать страстью или силой. Это был безэмоциональный, тотальный удар по самому основанию моего интереса к ней. Она не отрицала факты, она просто лишала их всякой значимости, всякой романтики, всякой тайны, превращала мою пылающую, мучительную страсть в скучный, биологический курьёз, не стоящий даже извинений.
И теперь она просто ждала. Стояла с холодным, почти отстранённым видом, её пальцы всё так же лежали на столе, но теперь в её позе читалась не беспомощность, а ожидание. Ожидание того, что я, наконец, усвою урок.
Я стоял неподвижно, впитывая каждый её слог, каждый холодный звук. Потом медленно, почти церемонно, кивнул. Один раз. Чётко. Жест был лишён всякого смысла, кроме одного — подтверждения получения информации.
— Как скажете, профессор, — мой голос прозвучал ровно, монотонно. Я отступил на шаг, разрывая то напряжённое, порочное силовое поле, что всего минуту назад вибрировало между нами. — Биология. Гормоны. Вполне исчерпывающее объяснение. Благодарю за... прояснение.
В моём тоне не было и тени сарказма, ни малейшей попытки парировать или уколоть в ответ. Была лишь полная, безоговорочная, почти механическая капитуляция.
Я развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Моя спина была прямой, шаги — размеренными и бесшумными.
Она была права. Абсолютно, безжалостно права. Всё, что я чувствовал, всё, что принимал за нечто особенное, значимое, была всего лишь биология. Грубая, примитивная, слепая сила влечения, химический шторм в крови. И я был последним глупцом, идиотом, пытавшимся нарядить этот животный инстинкт в одежды какого-то высшего смысла, вложить в него душу.
Но если это просто биология... если это лишь голый импульс, лишённый морали и романтики... то и правила этой игры должны быть биологическими. Хищными. Беспощадными. Без сантиментов и иллюзий.
Мои извинения, моя попытка быть честным, моя наивная, детская надежда на какую-то взаимность, на понимание — всё это была слабость. Плебейская игра в чувства, которую она с такой лёгкостью разбила вдребезги.
Она сама показала мне, как надо играть по-настоящему, используя логику как дубину, разум — как щит, а человеческие чувства — как уязвимое место для точечного удара.
Что ж. Я принимаю эти правила.
Я не хочу её сердца или понимания. Я хочу её. Только её. Как объект, как вершину, которую нужно взять.
Я не буду больше искать её взгляда, ловя в нём отблеск чего-то живого. Не буду пытаться говорить, пробиваясь сквозь стену её формальности.
Я буду ждать, как хищник в засаде. И я буду искать уже не её слабость, а возможность. Идеальный момент. Не для извинения, а для того, чтобы взять то, что я хочу. Так, методично и безжалостно, чтобы у неё не осталось ни единого шанса для манёвра, ни клочка пространства, где могли бы пригодиться её клинические термины и её ледяная, бесполезная логика. Я обращу её же оружие против неё самой.
Я зашёл в гостиную Слизерина. Драко и Блейз развалились в креслах у камина и бросили на меня вопросительные взгляды.
Я прошёл через зал, не сказав ни слова, не встретившись ни с чьим взглядом, и скрылся в арке, ведущей в спальни.