Инцидент
Прошло несколько недель. Физический след того инцидента — опалённые края мантии, лёгкий ожог на тыльной стороне ладони — давно зажили. Но что-то внутри сместилось безвозвратно. Подколы Драко и Блейза практически сошли на нет, их язвительные смешки сменились многозначительными взглядами.
Моя одержимость ею перестала быть чисто интеллектуальной. Это было уже не любопытство учёного к опасному экземпляру, оно превратилось в нечто постыдное, примитивное. Я начал ловить себя на том, что отмечал не только безупречную точность её магической формы, но и то, как свет из высоких окон ложится на изгиб её шеи, когда она пишет на доске. Как двигаются мышцы её плеч, когда она демонстрирует боевую стойку. Как звучит её смех, заставляя что-то сжиматься у меня в груди.
Я пытался бороться, внушал себе, что эти мысли абсурдны, недостойны, что они — слабость. Я пытался загнать их обратно, в тёмные уголки сознания, придавить всей тяжестью своего рассудка. Но это было похоже на попытку остановить прилив голыми руками. Чем яростнее я сопротивлялся, тем навязчивее становились образы.
***
Кабинет Защиты. Последний урок.
Семикурсники, включая меня, выполняли сложное упражнение на контроль над импульсами — создание многослойного защитного барьера, требовавшего абсолютной ментальной дисциплины. Ирония была горькой и совершенно невесёлой.
Я закончил одним из первых. Мой интеллект и дисциплина позволили мне сделать это почти на автопилоте, пока основная часть моего сознания была занята другим, гораздо более опасным. Я откинулся на спинку стула, позволив иллюзии работы раствориться, и предался своему главному, тайному занятию — наблюдению.
Она погрузилась в проверку домашних заданий, её брови были слегка сведены, на лбу — едва заметная морщинка концентрации. И кончик её языка, чуть виднеющийся в уголке рта. Детская, совершенно неуместная для боевого мага и преподавателя привычка. Эта крошечная, уязвимая деталь свела меня с ума окончательно.
Она перебирала пергаменты, её рука с зажатым пером двигалась быстро и решительно. Я разглядывал её пальцы, и понеслось. Мысли, сметая все барьеры, хлынули лавиной, жаркой и плотной.
Я представил, как эта стопка пергаментов летит на каменный пол, разбрасывая по сторонам оценки и замечания. Увидел, как я перегибаюсь через этот стол, покрытый царапинами и пятнами от зелий. Мои руки находят её талию под тонкой тканью блузки, ощущая тепло и упругость кожи. Я слышу её резкий, обрывающийся на полуслове вдох, который тонет в моём поцелуе — не мягком и не робком, а жадном, требовательном, властном, как и всё в ней. Я чувствую, как её спина выгибается, прижимаясь к твёрдой столешнице, как её ноги обвиваются вокруг моих бёдер, затягивая меня ближе, стирая в порошок последние крупицы дистанции между нами — учителем и учеником, реальностью и безумием. Тепло её кожи обжигает меня сквозь одежду, а её тихий, сдавленный стон прямо у моего уха звучит опаснее любого Непростительного...
Внезапно она замерла. Её перо застыло в воздухе, не оставляя кляксы.
Она медленно, будто против своей воли, подняла голову, её взгляд, словно чувствующий малейшие колебания чужой энергии на физическом уровне, метнулся по аудитории. Он не блуждал, не искал. Он тут же, безошибочно, нашел меня. Её глаза были широко раскрыты, и в них был шок.
Она резко отодвинула стул. Скрип ножек и грохот о камень прокатились по внезапно оглохшему классу.
— Продолжайте работать, — её голос прозвучал сдавленно. Она прочистила горло. — Мне нужно... кое-что срочно проверить в кабинете директора. Мистер Забини, проследите за порядком.
Не глядя ни на кого, и особенно избегая моего взгляда, она схватила со стола первую попавшуюся папку и быстрыми, чёткими, почти беглыми шагами вышла из аудитории.
— Что это было? — прошептала Дафна Гринграсс, её бледное лицо выражало полное недоумение.
— Наверное, срочное сообщение от Дамблдора, — пожал плечами Забини, но его тёмные глаза тут же устремились на меня.
А я сидел, не двигаясь и не дыша. Вся кровь отхлынула от моего лица, оставив кожу ледяной и мертвенно-бледной, в то время как внутри я будто горел в аду.
Она будто мысли мои прочитала...
Догадка пронеслась обжигающей, леденящей душу вспышкой. Это было единственное логичное объяснение. Её замирание, её пронзительный взгляд, её бегство — всё складывалось в идеальную, ужасающую картину.
Но почти мгновенно мой рациональный скептицизм яростно восстал. Мой собственный ум, моя крепость, отказался принимать такое унизительное поражение.
«Нелепость, — зашипел внутренний голос, холодный и резкий. — Легилименция? На таком расстоянии и бе зрительного контакта? Даже Снейп, с его пронзающим взглядом, не может читать мысли так точечно и без усилия. Это абсурд. Случайность. Совпадение. У неё и правда было срочное дело. Вспомнила о встрече с Дамблдором, получила патронус-сообщение, заболела. Всё что угодно, только не... это»
Я лихорадочно перебирал в голове возможные, земные причины. Любая ложь была лучше этой пугающей правды. Я заставил себя выпрямиться, вдохнул глубоко, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, и натянул на своё лицо привычную маску безразличия, словно облачился в доспехи. Поднял взгляд.
И тут же встретился с изучающим взглядом Блейза Забини. Он не ухмылялся, а смотрел на меня так, как будто я был редким экземпляром в его коллекции, который вдруг начал вести себя непредсказуемо. Он что-то понял, и это «что-то» было связано со мной.
Драко, сидевший рядом, флегматично поднял бровь, разбивая напряжённое молчание.
— Странный у неё способ заканчивать уроки, — произнёс он громко, с притворной невинностью, явно наслаждаясь всеобщим замешательством. — Может, у американцев так принято? «Ой, забыла кофе на плите, бай!»
Несколько слизеринцев нервно засмеялись. Напряжение в классе немного спало, сменившись недоумением, но для меня этот смех прозвучал как издевательство. Я чувствовал, как под маской холодности мои щёки вновь предательски нагреваются.
Последующие дни стали для меня изощрённой пыткой.
Слухи о странном поведении Квелл поползли по школе, но, к моему временному облегчению, очень быстро утонули в волне другой, более насущной и массовой сенсации.
Авари вернула первую партию домашних заданий. И это был не просто разбор — это был тотальный, беспощадный разгром. Особенно для тех, кто привык выкручиваться чужим умом.
Поттер, сидевший неподалёку, смотрел на свой пергамент с выражением человека, которого поймали на краже конфет с самым глупым и очевидным оправданием. Я мельком увидел жирную «П» и её размашистый, язвительный комментарий о плагиате из учебника 1940-го года. Уизли, красный как рак, пытался незаметно скомкать свою работу с намёком на то, что он писал её не сам. А одна пуффендуйка, всегда списывавшая у подруги-когтевранки, чуть не расплакалась, получив убийственную фразу о двух идентичных ошибках в слове «аппарировать».
Казалось, профессор Квелл видела обман насквозь. Она не просто ловила на списывании — она высмеивала его, демонстрируя унизительную осведомлённость не только в факте мухлежа, но и в его источнике, и даже в обстоятельствах.
Теории заговора плодились со скоростью грибов после дождя, и каждая была для меня новым ударом по нервам. Я слышал, как студенты шептались в коридорах, в библиотеке, в гостиной.
— У неё магические очки от MACUSA! — утверждали практичные.
— Она подмешивает Зелье Правды в чернила! — паниковали параноики, и я ловил себя на том, что невольно проверяю свои собственные чернильницы.
— Она просто всё прочла и всё помнит! — восхищённо вздыхали когтевранцы.
Но была и четвёртая теория. Самая популярная и самая пугающая.
— Она читает мысли, — шептались за моей спиной, и по моей коже пробегали ледяные мурашки. — Видела, как она смотрела на того парня из Хаффлпаффа? У того аж руки затряслись! Она заглянула ему в голову!
Каждое упоминание о том, что она может быть легитиментом, заставляло мой желудок сжиматься в комок. Я снова и снова прокручивал в голове тот момент.
Я пытался цепляться за свою теорию случайности, но чем больше я наблюдал за ней теперь, тем больше убеждался: её проницательность была пугающе, неестественно острой.
Теперь на её уроках я сидел, вжавшись в стул, избегая смотреть на неё прямо. Я изучал её отражение в запотевшем стекле окна, следил за движениями её тени на стене. Моё интеллектуальное восхищение и болезненное влечение теперь были приправлены щепоткой чистого, животного страха.
А Драко и Блейз, слыша все эти теории, лишь обменивались красноречивыми, многообещающими взглядами. Они ничего не говорили мне вслух, не дразнили. Они просто ждали, наблюдая за тем, как их обычно невозмутимый друг медленно, но верно сходит с ума под грузом собственных мыслей и всеобщих, таких правдоподобных, подозрений.
***
Профессор Снейп остановил меня в коридоре возле подземелий. Его присутствие всегда было похоже на внезапное похолодание; он стоял, заслонив собой факелы, и его лицо, вечно хранящее выражение человека, только что отведавшего конфет Берти Боттс со вкусом тухлого яйца или ушной серы, было обращено ко мне.
— Нотт, — сипло произнес он, протягивая аккуратно перевязанный свиток. Его пальцы, длинные и бледные, едва касались пергамента, будто он боялся запачкаться. — Отнесите эти документы профессору Квелл. Мне... некогда.
Он произнес это так, будто сам факт передачи чего-либо ей был личным оскорблением, мелкой, но досадной обязанностью, недостойной его времени. Я молча кивнул и взял свиток, и в груди у меня что-то неприятно и резко ёкнуло, посылая по всему телу тревожный, горячий импульс. Встреча с ней один на один была последним, чего я хотел после того рокового урока.
Дверь в кабинет Защиты была приоткрыта. Я постучал, царапая костяшками по старому дереву, и не дождался ответа. Осторожно вошёл внутрь, чувствуя себя взломщиком, переступающим запретный порог.
Она стояла на высокой старинной деревянной лестнице-стремянке, дотягиваясь до верхних полок огромного, тёмного книжного шкафа. Спиной ко мне. И сегодня на ней не было привычных брюк или плотной мантии. Тёмная блузка облегала линию её спины, а юбка, короткая, строгая, но от этого не менее сокрушительная, задиралась на пару опасных, невыносимых сантиметров выше середины бедра, когда она тянулась к полке.
От этого вида все мысли в голове превратились в белый шум. Я инстинктивно сделал шаг вперёд, и каблук моего ботинка громко, предательски щёлкнул по каменному полу.
Авари резко обернулась на звук, всё её тело вздрогнуло от неожиданности. Увидев меня, она расслабилась, и на её губах появилась лёгкая, непринуждённая улыбка. Она спустилась на пару ступенек, и юбка скользнула ещё чуть выше.
— Нотт! Вы меня напугали. Что случилось?
— Профессор Снейп, — я сглотнул комок, внезапно образовавшийся в горле, пытаясь вернуть голосу твёрдость и безразличие, и поднял руку со свитком, словно это был щит. — Велел передать.
— А, отлично, спасибо. Кладите на стол, — она кивнула и снова повернулась к шкафу, продолжая перебирать книги. Её пальцы скользили по корешкам, отбирая одни тома, откладывая другие. Я наблюдал за игрой мышц на её спине, за линией бёдер.
Поручение Снейпа выполнено, свиток на её заваленном бумагами столе, но ноги отказывались уносить меня прочь. Неловкая, густая тишина затягивалась, наполненная лишь треском огня и шуршанием страниц.
— Профессор? — наконец выдавил я, чтобы разбить это молчание, чтобы украсть ещё немного этого мучительного времени.
— Мм? — она отвлеклась, не оборачиваясь.
— Почему вы не воспользуетесь палочкой? «Акцио» или просто левитация... это было бы проще. — Мой вопрос прозвучал слабым оправданием моего присутствия.
Авари обернулась, и на её лице снова расцвела эта её открытая, сбивающая с толку улыбка.
— А, знаете, иногда приятно делать что-то руками. Чувствуешь тактильную связь с объектом. И потом, — она похлопала ладонью по толстому фолианту, — когда перебираешь книги вот так, находишь то, что даже не искал. Любите ли вы пересматривать старые книги, Нотт? Вдруг откроете для себя что-то новое в давно знакомом тексте.
Она смотрела на меня, и её слова висели в воздухе, обретая зловещий, двойной смысл. Мой ум лихорадочно работал, пытаясь декодировать намёк, но кровь уже начинала стучать в висках, заглушая любую логику.
И вот тогда мой взгляд, блуждавший где-то на уровне её талии, против моей воли соскользнул вниз.
Она стояла на две ступеньки выше. Я смотрел снизу вверх. И угол обзора был... идеальным. Смертоносным. Короткая юбка задралась ещё сильнее, и я увидел всё. Ажурный, плетёный из тьмы и соблазна край чёрных кружевных трусиков, плотно, до неприличия облегающих упругую, совершенную линию её ягодиц. Соблазнительную, плавную кривую, ведущую вниз, в сокровенную, манящую тень между её бёдер.
Это был удар ниже пояса в прямом и переносном смысле. Я почувствовал, как всё во мне напряглось, эрекция наступила так быстро, так мощно и так болезненно, что у меня потемнело в глазах и перехватило дыхание. Я физически ощутил, как вся кровь отхлынула от мозга, оставив его пустым, чтобы прилить к одному-единственному месту, наливая его стыдной, неукротимой твердостью.
В этот самый миг деревянная ступенька под её ногой, которую она нечаянно перегрузила стопками книг, с противным, сухим треском надломилась.
— Ой! — её крик был коротким, искренним, лишённым всякой профессорской важности. Она резко качнулась назад, потеряв опору, и полетела вниз. Прямо на меня.
Я сделал шаг вперёд, мои руки сами нашли её — одна обхватила её спину чуть ниже лопаток, ощутив под тонкой тканью жар кожи и напряжение мышц. Другая — уверенно, почти грубо легла под её бёдра, мои пальцы впились в мягкую плоть всего в сантиметре от той самой линии ажурного кружева, которое уже отпечаталось у меня в мозгу. Я поймал её на лету, прижал к себе с неожиданной для моего худощавого телосложения силой, вжав её в своё тело.
На секунду воцарилась тишина, оглушительная, разрывающая барабанные перепонки. Нарушали её лишь наши сбивчивые, спутанные дыхания и настойчивый треск камина. Я держал её на руках, чувствуя каждый изгиб, каждую линию её тела, прижатого к моему, чувствовал каждое отдельное биение её сердца, отдававшееся эхом в моей груди.
Моё лицо было в сантиметрах от её шеи. Я чувствовал исходящее от неё тепло. Моё тело, всё ещё сжатое в пружину от всплеска адреналина и от совершенно иного, животного напряжения, прижималось к её мягкости, к её податливости.
Авари широко раскрытыми глазами смотрела на меня, полностью ошеломлённая, сброшенная с высоты своего авторитета этим падением. Щёки её залил яркий, густой румянец. Она дышала часто и прерывисто, её грудь вздымалась, прижимаясь ко мне.
— Я... — она попыталась что-то сказать, но голос сорвался, стал хриплым и тихим. — Ступенька...
— Я поймал вас, — мой собственный голос прозвучал хриплым и глухим, полным той самой грязи и желания, что клокотали во мне. — Всё в порядке.
Я продолжал держать её, руки отказывались разжиматься. Я не мог оторвать взгляд от её растерянных, приоткрытых, таких близких губ.
Мысль пронеслась в моей голове не словом, не образом, а чистейшим, животным импульсом, который сжёг все остальные мысли дотла, как ураган сметает труху. Он был горячим, тёмным и всепоглощающим.
Разорвать. Сорвать. Прижать. Заставить.
Только ощущения, которые мой мозг, лишённый слов, проецировал на кожу. Ощущение ткани, рвущейся под пальцами, ощущение её кожи, обнажённой и горячей, жёсткость холодного дерева под её спиной. И звук. Не крик испуга, а хриплый, сдавленный стон, рождённый не болью, а чем-то диким, что скрывалось под её маской преподавателя.
Я даже не осознал, что мои руки, всё ещё обхватывающие её, непроизвольно сжались, прижимая мягкий изгиб её бедра к тому самому месту, где пульсировала моя эрекция, безжалостно выдающая всё мое подлинное, уродливое «я».
И она это почувствовала.
Всё её тело, за секунду до этого податливое и растерянное, вдруг стало жёстким. Оно напряглось в моих объятиях, превратившись в одну сплошную мышцу протеста. Ярко-алый румянец, прежде легший на её щёки, теперь залил шею и зону декольте густым пятном. Её глаза, широко раскрытые от неожиданности, выражали чистейшую, обжигающую панику. Она поняла не просто факт моего возбуждения, а его природу — насильственную, хищную, лишённую всякой романтики. Она не просто упала, она упала прямо в объятия ученика, который смотрел на неё так, будто хотел не защитить, а поглотить.
— Я... ты... мистер Нотт... — её голос сорвался на шёпот, она задыхалась, путаясь в местоимениях и формальностях. Она попыталась оттолкнуться, но её движения были слабыми, дезориентированными, лишёнными её привычной силы. — Отпусти... отпусти меня. Пожалуйста. Немедленно.
Последние два слова прозвучали уже с попыткой вернуть себе авторитет, с остатком командного тона, но вышло жалко и несолидно. Это была не приказ профессора, это была испуганная мольба женщины, осознавшей свою уязвимость.
Её слова, этот испуганный голос, словно обдали меня ледяной водой Чёрного озера. Острая, режущая волна стыда пронзила меня насквозь. Я увидел себя со стороны — бледного, потного юнца, с безумными глазами, сжимающего в объятиях своего преподавателя.
Я разжал руки так резко, будто она была раскалённым железом, оставляющим ожоги на коже.
Авари, едва оказавшись на ногах, отпрыгнула от меня, как от ядовитой змеи, на пару шагов, спотыкаясь о разбросанные книги. Она потянула вниз краешек юбки нервным, отрывистым жестом, поправила блузку, не глядя на меня. Её пальцы дрожали, дыхание всё ещё было частым и неровным.
— Документы... — она выдохнула, уставившись куда-то в сторону камина, в пустоту, лишь бы не встречаться со мной взглядом. — Вы передали. Спасибо. Вы свободны.
Она произнесла это голосом, в котором дрожали остатки паники и тщетные попытки взять себя в руки.
Я стоял, чувствуя, как горит моё собственное лицо — не от возбуждения, а от всепоглощающего, пожирающего стыда. Я кивнул, хотя она этого не видела, развернулся и вышел из кабинета, стараясь идти ровно, хотя каждое движение давалось мне с трудом. Адреналин всё ещё колотился в висках, смешиваясь с тошнотворной слабостью, а в паху по-прежнему стоял тот самый, предательский камень позора — немое свидетельство моего падения, которое теперь, наверное, навсегда останется между нами.
***
Я прислонился спиной к холодному, шершавому камню стены в пустом коридоре, почувствовав, как ледяная сырость просачивается сквозь ткань мантии, пытаясь остудить пожар, полыхавший у меня под кожей. Я пытался перевести дух, но воздух в лёгких был густым и обжигающим, как дым после заклинания.
В ушах стоял непрерывный, высокий звон, заглушающий всё, кроме бешеного стука собственного сердца, выбивавшего в висках дикий, примитивный ритм. В крови бушевала гремучая смесь — стыд, адреналин и тёмная волна неутолённого желания, которая отказывалась отступать, упрямо пульсируя в самой глубине моего существа.
Я чувствовал каждый отпечаток её тела на своих руках. Тепло её спины под тонкой шёлковой блузкой, которое я ощущал даже сквозь собственную одежду. Упругость её бедра, которое моя ладонь обхватила с такой уверенностью, такой... собственнической силой. Память о том ажурном крае кружева, впившемся в мою кожу через слои ткани, была самой яркой, самой позорной и самой возбуждающей.
«Идиот. Безмозглый, похотливый, отвратительный идиот», — яростно, с внутренним воплем, ругал я себя.
Я представил её лицо — не то, что было раньше, уверенное и насмешливое, а то, последнее: испуганное, раскрасневшееся, с глазами, полными чистейшей паники. Я это сделал. Я напугал её. Я вёл себя не как наследник древнего и могущественного рода, не как интеллектуал, способный оценить её блестящий ум, а как животное. Как какой-то грубый, деревенский хулиган, которого ослепила пошлая физиология.
Собрав всю свою волю в тугой, дрожащий комок, я оттолкнулся от стены и направился в сторону подземелий Слизерина быстрыми, резкими, почти бегущими шагами, словно за мной гнались призраки. Что, возможно, было недалеко от истины — худший из демонов сидел во мне.
Мне нужно было добраться до своей спальни. Немедленно. Пока кто-нибудь — Блейз с его всепонимающим взглядом, Драко с его язвительной усмешкой, любой из слизеринцев — не увидел меня в таком состоянии. С бешено бьющимся сердцем, которое, казалось, вырвется из груди, с пересохшим ртом, с безумным, потерянным взглядом, в котором любой мог прочитать историю моего унижения. И с тем самым, слишком красноречивым, неприличным напряжением в области брюк. Мне нужно было спрятаться. Запереться. И попытаться собрать воедино осколки того хладнокровного, контролирующего человека, которым я был всего полчаса назад. Но я с ужасом понимал, что этот человек, возможно, исчез навсегда, раздавленный грубой силой того, кого он в себе никогда не знал.