Интерес
Я решил проверить её. Мне требовалось найти край, зацепку, слабое место в этой безупречной броне практичности. Я поднял руку на её уроке, и однокурсники в классе на мгновение застыли от удивления, ведь я никогда не задавал вопросов.
— Профессор Квелл, — начал я, и мой голос прозвучал ровно. — Теория обратной индукции предполагает, что при определённой силе импульса защитное заклятье может не отклонить, а поглотить атаку, перенаправив энергию по спирали. Однако в вашей методике мы видим лишь грубый отскок. Вы считаете классическую теорию устаревшей?
Я опустил её сложнейшую формулировку, зная, что её нет в программе Хогвартса. Я вытащил из архива своей памяти самый запутанный, академический и, по сути, бесполезный для реального боя концепт. Пусть попробует выкрутиться, пусть попытается скрыть незнание за потоком слов.
Она повернулась ко мне, её глаза сузились, в них вспыхнул огонёк, уголок её рта дрогнул.
— Окей, классика — это круто, — парировала она. — Но в реальном бою, пока ты будешь рассчитывать параметры, на тебя успеют наложить три непростительных и вышибить душу из тела. Вот как мы решаем этот вопрос в Штатах...
Она не стала отрицать теорию, она просто отбросила её как ненужный хлам и затем, одним взмахом палочки, продемонстрировала нечто до примитивности простое и до гениальности эффективное. Она не перенаправляла энергию по спирали, а гасила. Резким, коротким импульсом, словно захлопывала дверь перед носом у атаки. Это было не изящно, это было грубо и работоспособно.
Меня это взбесило. Она всегда была на два шага впереди. Я оставался с носом, с моей бесполезной, изощрённой эрудицией, в то время как она одним движением решала проблему. Я чувствовал, как теплота разливается по моим щекам, и ненавидел себя за этот предательский румянец.
За обедом Драко, отодвинув свою тарелку с едой, сладко потянул:
— Тео, я вижу, ты свой пудинг не тронул. Что такое? Ждёшь, когда твоя богиня в синем пройдёт мимо, чтобы предложить поесть с её руки? Не знал, что ты такой сентиментальный.
Я не ответил, просто смотрел на него, пытаясь силой мысли превратить его в соль. Но соль, по крайней мере, была бы полезна. Блейз лишь тихо хихикал.
На её же уроке, когда она задала каверзный вопрос о слабых местах стандартного щита, я сжал губы. Я знал ответ, знал пять разных ответов, подкреплённых цитатами из разных трактатов, но сказать что-либо — значило признать свой интерес. Я предпочёл молчание.
Забини наклонился ко мне, его шёпот был ядовит и тих:
— Что же ты, Нотт? Обычно уже блистаешь знаниями, как новогодняя ёлка. Язык проглотил? Или боишься ошибиться перед... ну, ты знаешь.
Худшим был вечер в гостиной Слизерина. Я сидел в своём кресле у камина, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в траекторию взмаха её палочки. Малфой, развалившись на диване, бросил в наступившую тишину:
— Кстати, я слышал, она ищет ассистента для подготовки кабинета к новым практикам. Может, тебе предложить свои услуги, Тео? Ты же, кажется, большой эксперт по её... методам.
Он произнёс последнее слово с таким сладким, гнусным подтекстом, что у меня сжались кулаки. Я встал и вышел, оставив их смех за спиной.
Холодный, аналитический интерес начал превращаться в нечто иное. Я уже не просто раздражался, а был одержим.
Я пробирался в Запретную секцию библиотеки не для того, чтобы найти древние ритуалы, а чтобы выискать любые упоминания об Ильверморни, о структуре MACUSA, об их боевых протоколах. Я рылся в старых газетах, выискивая сообщения о стычках с нарушителями Закона о секретности в Америке, надеясь найти след её возможного прошлого. Я должен был понять источник этой силы, этой уверенности, этого презрения ко всему, что мы здесь так ценим.
Мой разум теперь был захвачен одним образом. Одним именем.
И сегодня, разбирая конспекты, я поймал себя на том, что уже пять минут бессознательно вожду пером по полю пергамента. Я опустил взгляд. На пергаменте, в уголках и между строк, тонкими, точными линиями была выведена траектория взмаха её палочки. Тот самый короткий, рубящий жест, который сводил на нет сложнейшие теории.
Я резко отшвырнул перо, но не смог заставить себя перевернуть лист или скомкать его. Я просто смотрел на эти линии, выведенные моей собственной рукой.
***
От клеток с Огненными пикси волнами исходил жар, пахнущий серой и раскалённым камнем. Я стоял чуть в стороне, наблюдая, как эти существа перебирают лапами, их глаза-стебельки бессмысленно болтаются. Контролируемая угроза, так она это называла. Я презирал эту иллюзию контроля. Всё, что имеет когти и может дышать огнём, по определению не может быть «контролируемым».
Иллюзия рухнула с оглушительным треском. Один из пикси, крупнее других, внезапно издал пронзительный, скрежещущий звук. Защёлка на его клетке не просто отлетела — она испарилась в облачке раскалённых искр. Затем то же самое произошло с соседней клеткой, и ещё одной. Хаос не нарастал постепенно — он родился сразу.
Кто-то завизжал, кто-то бросился к двери, кто-то замер в ступоре, беспомощно сжимая свою палочку. Воздух наполнился едким дымом и запахом палёной ткани мантии того несчастного, кто оказался слишком близко. Это был не учебный инцидент, это была ловушка, захлопнувшаяся в самый неподходящий момент.
И сквозь этот адский шум пробился её голос. Не истеричный вопль, на который я, признаться, рассчитывал.
— Гринграсс, левый фланг! Паркинсон, прикрываешь правый, серия оглушающих! Остальные — за мной, щиты, сейчас!
Она не командовала, а дирижировала. И этот хаос, против своей воли, начинал подчиняться ей. Её палочка описывала в задымлённом воздухе короткие, экономные, смертоносные дуги, каждое заклинание было выстрелом в цель. Иммобулюс — и один пикси замирал с полураскрытой пастью. Петрификус — и второй каменел на полпути к группе паникующих. Она двигалась между искр и клубов дыма, как тень, её синяя мантия взметалась, но сама она была воплощением ледяного, бездушного расчёта.
Именно поэтому я заметил это первым. Один из пикси, поменьше, но оттого более проворный, проскочил по образовавшемуся проходу. Его цель была очевидна — студент, прижавшийся к стене, с лицом, побелевшим от ужаса. Его палочка валялась на полу в двух шагах, он был абсолютно беззащитен.
Моя палочка взметнулась не для широкого, сдерживающего заклятия. Я совершил тот самый короткий, рубящий жест, которому она научила нас на прошлом занятии. Модифицированный щит.
Существо отбросило, как тряпичную куклу, оно перевернулось в воздухе и грохнулось о каменный пол, оглушённое. Моё запястье отозвалось тупой болью — отдача. Но заклинание сработало.
Всё кончилось так же быстро, как и началось. Последний пикси был обезврежен. Дым медленно рассеивался, открывая картину разрушений. И тогда она подошла ко мне.
Она смотрела на меня, но не так, как смотрят учителя на подающего надежды ученика. Её взгляд был иным — плоским, оценивающим, лишённым всякой сентиментальности. Как равный смотрит на равного после совместной тренировки. Я увидел уважение.
Она наклонилась чуть ближе, и её голос прозвучал тихо, так, что, казалось, его должны были слышать только мы двое. Но я краем глаза видел лица Драко и Блейза, застывших в паре шагов от нас.
— Чистая работа, Нотт, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли привычной насмешки или пафоса. — Очень чистая. Я вижу, кое-кто действительно думает на моих уроках.
Я не нашёл что ответить. Просто кивнул, чувствуя, как по моим щекам разливается жар, но на этот раз это был не гнев, а нечто иное, странное и тревожное.
Я посмотрел на Драко и Блейза. Их рты были приоткрыты. Насмешки, которые уже готовы были сорваться с их губ, застыли, нерожденные.
А я стоял, всё ещё чувствуя на себе вес её взгляда, и понимал, что точка невозврата пройдена. Маска безразличия треснула, и сквозь трещины наружу хлынуло нечто опасное.