Пролог
Неутихающий шум в Большом зале — гул сотен голосов, звон посуды, отдалённые взрывы смеха — не разбивался на отдельные звуки, а сливался в один монотонный, душный гул, словно я находился на дне океана. Он не мешал, а, наоборот, усыплял, как колыбельная, сотканная из хаоса. Веки были свинцовыми гирями, каждое моргание — мучительным усилием, за которым следовала все более долгая, манящая тьма за закрытыми глазами.
Сознание уже начало терять берега реальности. Смутные, бесформенные образы сновидений, подобно щупальцам мягкого, туманного существа, тянулись ко мне из этого царства небытия. Я чувствовал их прохладное прикосновение к краям разума, обещание полного забвения и покоя. Ещё секунда, ещё одно погружение в эту бархатную пустоту, и я бы рухнул в неё с огромной, почти животной радостью, как падают в пушистый, глубокий снег.
Но меня держали на этом шатком берегу два горячо любимых маяка, чьё присутствие я ощущал кожей, даже в полудрёме. Их энергия, их жизнь создавали невидимое силовое поле, которое не давало мне окончательно уплыть.
— Ну ты посмотри на него, обнаглел совсем, — прозвучал возмущённый голос Пэнс.
Возглас пробил водную толщу моей дремоты, но не успел я понять его смысл, как мир взорвался белой, острой болью. Сильный щелчок по макушке отозвался огненной искрой, заставившей вздрогнуть всем телом. Воздух с шипением вырвался из легких. Это было не больно до слёз, но до чёртиков обидно.
— Подъём! — её команда прозвучала окончательным приговором моему блаженному небытию.
Я приоткрыл один глаз, мир плыл передо мной в мутной, золотистой дымке. Сфокусировавшись, я увидел Пэнс — её строгое, идеально очерченное лицо, высоко поднятую бровь и взгляд, в котором бушевала смесь искреннего возмущения и торжествующей справедливости.
— Пэнс, ну чего ты лезешь? — мой голос прозвучал хрипло и сипло, словно я не пользовался им несколько лет. — Я тебе мешаю?
Она фыркнула, и в этом звуке была вся её сущность — надменная, уверенная, не терпящая глупостей.
— Нет, дорогой мой, мне ты нисколько не мешаешь. — Она произнесла это с саркастической, сладкой как яд, учтивостью. — Но Снейп не в восторге от того, что один из лучших учеников спит во время его объявления.
Фамилия «Снейп» сработала мощнее любого Запретного заклинания. Адреналин, горький и стремительный, ударил в кровь. Я резко выпрямился, спина задеревенела в идеально прямую линию, как по линейке. Сон слетел с меня, как мокрое одеяло, оставив после себя лишь леденящую, кристально чистую ясность и животный ужас.
— Снейп? — мой шепот был похож на шипение загнанного зверька. — Где?
Пэнс, не меняя выражения лица, лишь чуть заметно, с убийственной небрежностью, кивнула в сторону преподавательского стола. Механически, с трудом поворачивая голову, словно шею мою сковал ржавый механизм, я последовал за её взглядом и застыл.
Из-за высокого стола, словно из самой тени, на меня был направлен не просто взгляд, а целая вселенная молчаливого презрения, замерзшего разочарования и обещания неминуемой расплаты. Его чёрные, бездонные глаза, казалось, не просто видели меня, а сканировали мою душу, видя там всю мою лень, все мои слабости, всю недостойность звания «лучшего ученика». В них читалось столько немого укора, что по спине пробежали мурашки.
— Ты не могла пораньше разбудить? — прошипел я в сторону Пэнс, вкладывая в этот шёпот всю накопленную за секунду панику и обиду.
Но ответ пришел не от неё. С другой стороны раздался тихий, бархатный смешок.
— Она до этого разговаривала с тобой минут пять и искренне верила в то, что ты слушаешь, — произнёс Блейз.
Я повернулся к нему и тут же почувствовал, как губы мои непроизвольно растянулись в ответную усмешку, сметая остатки страха. В глазах Блейза плясал тот самый озорной огонек, который я знал и любил. В них не было ни капли злорадства, лишь чистое, безудержное веселье. Этот взгляд был глотком теплого воздуха после ледяного душа взгляда Снейпа.
Этот миг напряженной неловкости, висящий между мной, Пэнс и Блейзом, был внезапно разрезан. Шум в Зале не стих, а скорее преломился, изменил свою тональность. Гул голосов сменился настороженным, стрекотучим шепотком, который, словно лесной пожар, пробежал от входа к преподавательскому столу.
Я повернул голову вместе со всеми, всё ещё чувствуя на себе ледяной отпечаток взгляда Снейпа, но теперь моё внимание было приковано к фигуре в дверях.
Она вошла не как профессор — не с важной, мерной поступью Макгонагалл и не с бесшумной, зловещей походкой Снейпа. Она вошла с размахом, с почти вызывающей непринужденностью, словно переступала порог не Большого Зала Хогвартса, а собственной гостиной. Её мантия была не классической чёрной, а тёмно-синей, почти цвета ночного неба, и сидела на ней не как академическое одеяние, а как плащ странствующего воина. Волосы, собранные в небрежный, но практичный хвост, казалось, бросали вызов всяким правилам аккуратности.
Шёпот нарастал, цепляясь за мои уши обрывками фраз: «...перепутала дверь?» «...новая студентка?» «Откуда она?..»
Но в её осанке, в спокойной уверенности, с которой она окинула взглядом зал, не было ничего от растерянности новичка. Её глаза, цвета старого золота, скользнули по сотням лиц, и в них читалось не нервное любопытство, а мгновенная, безжалостная оценка. Этот взгляд на секунду задержался на нашем столе, выхватывая меня, застигнутого врасплох, Пэнс с её холодным любопытством, Драко с его скучающим равнодушием и Блейза с его привычной усмешкой. И я почувствовал странный импульс — выпрямиться, отряхнуть мантию, показать себя лучше, чем я есть.
***
Первые уроки стали... раздражающе эффективными.
Она ворвалась в класс не как преподаватель, а как ураган, сметающий хлам. Никаких скучных лекций, никаких заумных цитат из «Тёмных искусств: руководство по самообороне». Только голые, обнажённые алгоритмы выживания.
— Ладно, народ, давайте закругляться с этим нытьём, — её голос резал воздух, нарушая акустический комфорт аудитории. — И сделаем уже наконец Экспеллиармус так, чтобы у противника отлетела не только палочка, но и совесть!
«Какая глупая, пафосная фраза», — подумал я сначала, сжимая в кармане мантии гладкое дерево своей палочки. Театральность. Клоунада. Но затем она показала, и моё пренебрежение испарилось, уступив место чистому, холодному восхищению.
Она разбирала технику, как математику. Каждый взмах, каждый поворот запястья — переменная в уравнении, ведущем к одному результату: нейтрализации угрозы. Максимальный эффект при минимальных затратах энергии. Элегантность в жестокой эффективности. Когда она за три секунды разобрала и переработала тот самый сложный дуэльный манёвр, которому мой отец тщетно пытался научить меня полгода... что-то изменилось у меня внутри. И я был вынужден признать её мастерство, даже если каждая клетка моего консервативного естества протестовала против её манер.
Я чувствовал на себе взгляды Малфоя и Забини. Они всегда выискивали что-то, во что можно вцепиться. Я понимал, что мой внезапный, пристальный интерес к новой преподавательнице не ускользнул от их внимания. Но я смотрел на неё не как на женщину — такая примитивная мотивация была мне чужда. Я изучал её, как астроном изучает новую, нестабильную звезду, как алхимик — неизвестный элемент, нарушающий все привычные законы.
Она была новым, опасным видом. Её методы, её психология, сама её сущность были сложнейшим организмом. Я впитывал каждое её слово, каждый жест, анализируя логику, стоящую за ними.
— Смотри-ка, — тихо прошептал Блейз, наклоняясь к Драко, когда мы собирались выходить из аудитории, — Нотт, кажется, нашел себе новое хобби.
— О, да, я вижу, — подхватил Малфой, делая вид, будто меня здесь нет. — Коллекционирует американских... недоучителей. Начинается новая глава в его энциклопедии странных существ.
— Придурки, — хмыкнул я, закатив глаза.
И пока они обменивались своими глупыми шуточками, мой разум был жив и ярок, как никогда. Профессор Авари была хаосом, но хаосом структурированным, подчиняющимся своим собственным, ещё не познанным мной законам. И я намеревался их понять. Это была единственная интеллектуальная задача, появившаяся в этом замке за последние годы, которая стоила моего времени.