Глава VIII «Неприятные новости»
«Жуткая вещь - переезд. Не знаешь, где найдёшь, где потеряешь» - © Леонид Хлыновский
Целый год спокойствия. Я не я, если бы не сказала, что относительного. Просторные апартаменты Галины Андреевны были даны мне для регенерации поредевших нервов. На вопросы хозяйки квартиры, не хочет ли кто-то снять пустующую комнату, я отвечала, что ищу изо всех сил, но безрезультатно. За год она приезжала три раза и два раза её дочери. Конечно, была парочка вещей, слегка бесивших меня: долгие посиделки с гостями и караоке в кухне, примыкавшей к моей комнате, недоеденная заветренная еда в холодильнике, грязь в ванне после обмывания веника, которым облагораживались могилы и оградки на кладбище.
Хоть квартира казалась эталоном роскоши по сравнению с предыдущей конурой, всё же была не без странностей. К примеру, резкий горький запах, наводнявший помещение раз в месяц. Запах появлялся из ниоткуда, витал часов пять, затем также внезапно исчезал. Я буквально обнюхала все углы, но его источник выявить не сумела. Видимо, заносило по вентиляции.
Четвёртый год пребывания на чужбине изобиловал утешительными призами. Удалось подкопить денег и отправиться встречать новый год дома. Не могу сказать, что была до одурения весела и счастлива в шумной компании знакомых, но хотя бы не сидела весь вечер с кислой миной, как в последние три года. Любуясь горами, звёздным небом, разукрашенным сотнями фейерверков всех цветов и форм, я чувствовала умиротворённость.
Разумеется, возвращаться на учёбу дико не хотелось. И какой бы чудесной не была квартира, дома было лучше. Меня встретил приятный аромат ели. Сначала я не поняла, где находится его источник, но затем догадалось, что он в хозяйской комнате – вот же она, полтора метра высотой, иссохшая и пожелтевшая, стоит у раскалённой батареи, щедро простирая свои последние благоухающие нотки. Молодцы, конечно. Какой новый год без ёлки и так далее, но убрать за собой не мешало бы. В тот же день я, исколотая иголками и обмазанная смолой, перетащила деревце к мусорным бакам.
Естественно, жизнь не пронзилась беззаботностью: город не стал красивее, люди роднее, да и смысла в обучении я не узрела. Но меня перестали выматывать постоянные стрессы и страхи. К тому же, я больше не чувствовала себя запертой в серой коробке без доступа к свежему воздуху: в новой квартире были пластиковые окна, которые можно было распахивать при малейшем желании, что я частенько и делала. Если в дедовской халупе я крепко запирала дверь спальни, то в этой спала с настежь отворённой.
Как-то раз во входную дверь затарабанила местная дурочка (так соседку снизу описывала Татьяна Евлампиевна). Незнакомцам я обычно не открывала, так как выслушивать псевдорелигиозные идеи или предложения по смене бойлера желания не было. Но тогда, решив, что это Татьяна Евлампиевна, периодически приходившая меня проведать, открыла. Правда, с запозданием, ведь за пятнадцать минут до этого я начала наносить на волосы, заметно посыпавшиеся от стрессов и плохой экологии, восстанавливающую яично-коньячную маску. Женщина, стоявшая рядом с Татьяной Евлампиевной, остервенело исписывала лист бумаги. Обнаружив меня, такую красивую с целлофановым пакетом на волосах, из-под которого по лицу стекали жёлтые ручейки, она отбросила канцелярию на пол. Притопывая пухлой ногой, она выпалила: «Я всё понимаю, сама не худенькая, но можно как-то потише ходить. Я рано ложусь и рано встаю, а вы постоянно бегаете по квартире. У меня трясутся потолки и посуда. Танцуете, что ли? Вот, например, вчера в час дня я глаз не могла сомкнуть из-за грохота сверху». Мельком взглянув на Татьяну Евлампиевну, пальцем крутившую у виска, я вообще ничего не стала отвечать. Даже не сказала, что вчера в час дня я была на парах и никак не могла грохотать. Смерив соседку надменным взглядом, я пошла смывать маску. Хотя должна признаться, что в течение всей следующей недели я реально спринтовала по комнатам и кружилась в венском вальсе.
В конце четвёртого курса преподаватель биоэтики уговорила меня принять участие в городском конкурсе профессий. Я, написав лживое эссе о том, как важен и правилен для меня мой выбор, заняла третье место. Выйдя из здания педагогического университета после вручения дипломов, я наткнулась на полутораметровый обоссанный сугроб. Находка заставила меня обернуться по сторонам и возликовать. А обрадовало меня то, что этот сугроб был последним на всей улице. Меня вдруг осенило, что через три дня наступит июнь. Лето было близко, и моя поездка домой, соответственно, тоже.
За несколько дней до отъезда домой на каникулы, Галина Андреевна огорошила меня новостью о продаже квартиры. Точнее сказала, что она намерена её продать в самое ближайшее время. Меня заверили, что в случае удачного исхода мои вещи будут перевезены в квартиру подруги Галины Андреевны до востребования. Я за пару часов запихала всё движимое имущество в ёмкие пакеты, утрамбовав их в шкаф. И так как я, не смотря на все полученные уроки, продолжала жить в отрицании, очередные грядущие поиски квартиры через два месяца меня не особо волновали.
В миг пролетевшее лето, слёзы, аэропорт, поезд, противный город, пока ещё не проданная квартира – начинался пятый год обучения. Галина Андреевна была жутко огорчена, что за минувшие тёплые деньки не удалось заключить сделку. Она предупредила, что квартира остаётся выставленной на продажу, но я вполне могу продолжать арендовать комнату. Появился один нюанс: периодически потенциальные покупатели и риелтор будут захаживать для обозрения интерьера. Я наивно посчитала, что меня будут ставить в известность о визитах.
Примерно, дней через семь, в субботу, меня буквально выдернул из ванной звук открывающейся двери. Я, разомлевшая, в банном халате, вышла встречать незваных гостей. Анжелика, риелтор, была смущена тем, что меня никто не предупредил об их приходе. Визитёры осмотрели все комнаты, в том числе и мою с развешанными на сушилке трусами. Уходили и покупатели, и риелтор, свесив носы: квартира пришлась не по вкусу. Анжелика во избежание казусов, взяла мой номер телефона и обещала заранее предупреждать о последующих просмотрах. Придраться не к чему, обещание она действительно сдержала.
За год было очень много показов. Некоторые люди спрашивали меня, нет ли в квартире живности или проблем с трубами, пытались выяснить, можно ли снести стену в коридоре, как включается стиральная машина, имена соседей по лестничной клетке и ещё миллион скучных вопросов. Кто-то из них топал и прыгал по полам, проверяя те на прочность, кто-то мотылял дверьми с целью выявить их скрипучесть. Народ приходил и вменяемый, и чудаковатый, но никому квартира так и не приглянулась. Галина Андреевна расстраивалась, я же ликовала.
На пятом курсе вновь обозначился мега-странный преподаватель. О том, что цикл по эндокринологии дичь полная предупреждали все старшие студенты с самого первого дня нового учебного года. Они, как умудрённые опытом старцы, уже перетерпевшие цикл, запугивали желторотых юнцов жуткими байками о сумасшедшем преподе. И делали это с большим весельем. Все твердили, что у него невероятно трудно получить зачёт, и это полбеды. Ведь самое неприятное на его цикле – это вербальное унижение и эмоциональный абьюз. По рассказам, если в человеке был какой угодно внешний изъян, типа лишнего веса, акне или асимметрии лица, профессор выжигал на нём клеймо жертвы и безжалостно чморил на протяжении всего цикла. Лично я, презиравшая страх, как в себе, так и в других, твёрдо решила, что ни за что не упаду в грязь лицом, каким бы чокнутым профессор не оказался. Хватило с меня прислужничества. Я ненавидела роптание перед авторитетом, каким бы мощным он ни слыл. Уважение – естественно, но страх – никогда. К тому же, я была склонна считать, что студенты утрируют. Видит Господь, им это свойственно. Но на следующий день я осознала, что все россказни об изощрённых мытарствах не что иное как правда.
Домашнее задание к первому дню цикла сделали абсолютно все. Даже те мои одногруппники, что за всю жизнь прочли только Азбуку – так сильна была молва о демоне-людоеде. Когда вошёл преподаватель настенные часы перестали тикать. Первое, что он сделал – это состроил гримасу дикого отвращения, как феодал, разглядывавший сборище немытой челяди. Некоторые студенты, трепеща, вжали головы в шеи. Далее профессор по очереди поднимал присутствовавших, и, пыхтя и кривясь, медленно сканировал с головы до ног. После знакомства он устроил жёсткий блиц-опрос, в ходе которого, если слышал неверный ответ, бился, будто в агонии, и орал, как резанный. Казалось, что ещё чуть-чуть и он кинется с кулаками. Одна моя одногруппница покраснела, как рак, и начала слегка заикаться. Бесновался он около часа, после чего стремительным шагом покинул аудиторию, продолжая шокировать людей вокальными данными: «Грёбанные дебилы, чёрт побери! Чёрт!». С нами остались измученные ординаторы – подопечные демона, которых он взял под красное шипастое крылышко. Им было велено продолжить образовательный процесс, если можно так выразиться.
Бескрайнее море домашнего задания было выполнено ко второму дню цикла. Делала я его до двух часов ночи, поэтому на учёбу пришла с помятым лицом и тёмными кругами под глазами, рискуя и этим вызвать гнев монстра. Видимо, у профессора ночь тоже не задалась, потому что в аудиторию он забежал более злым, чем накануне. Снова блиц. Первым для расстрела он выбрал моего боязливого одногруппника, туго соображавшего даже в ситуациях не стрессовых. На первый вопрос тот ответил неверно. На что препод во всю глотку проорал: «Нет, чёрт побери!». На второй – тоже. Преподаватель уже начал судорожно дребезжать ключами, разминая левый кулак и из стороны в сторону двигая нижней челюстью. На третий вопрос он получил ответ более-менее верный, поэтому переключился на следующего простофилю. В конце опроса он доходчиво разъяснил, что все вокруг него конченные идиоты, а он один лапочка, и, чертыхаясь, выбежал из аудитории.
Под конец цикла я была нереально уставшей. За две недели я ни разу не прочитала ни строчки того, что не относилось к эндокринологии. Распорядок дня был таков: эндокринка с лютым монстром, затем лекции до пяти-шести часов, после херова куча домашки до середины ночи. Наконец, мы с моей группой подползли к зачёту. Я не чувствовала и толики облегчения от приближающегося освобождения. Ведь кровавый взгляд, которым доктор Джекил впивался в меня каждую пару, не предвещал ничего хорошего. Я знала, что грянет гром, и направлен он будет исключительно в мою сторону. Причём, не из-за того, что я плохо отвечала на парах или выполняла домашнюю работу не в полном объёме. Дело было в моём лишнем весе, который профессору, судя по скрипу желваков, до боли хотелось обсудить. И он, сука, это сделал. Меня и мою одногруппницу, ту, что краснела маковым цветом, он обильно полил парашей. Мне досталось сильнее, так как мой вес, всё же, превышал вес одногруппницы. Наигравшись с ней, он приступил ко мне. Преподаватель заставил меня выйти на середину комнаты, измеряя все мои объёмы сантиметровой лентой, сравнивая их с должными. Затем он начал придумывать мне болезни, последствиями которых являлась полнота. Ладно бы он сам был лекалом бодибилдера или стройным гибким кипарисом. Но ведь нет! У самого харя такая, что за три дня не обсерешь, и живот, надутый, будто он не опорожнялся неделю. После оскорблений в мою сторону, заслуженный деятель науки оставил едкие комментарии по поводу умственных способностей каждого сидящего в комнате, и даже двух ординаторов.
Ни у меня, ни у моих одногруппников не оставалось сил даже порадоваться столь желанному зачёту. Мы были эмоционально истощены. Мы официально признали цикл по эндокринологии и человека, его преподающего, напрочь ёбнутыми. Такой разбитой и подавленной размазнёй я не ощущала себя со времён свержения елено-александровского ига.
Вопрос: почему никто не попытался усмирить брызжущего проклятьями монстра-каннибала? Ответ: никто не хотел проблем с зачётом. Мы все наслушались баллад о том, как он влёгкую «валил» студентов, вспоминавших о самоуважении и пытавшихся протестовать против нападок. А ещё поговаривали, что мальчика, спросившего у профессора, почему тот нетерпим к лишнему весу, если сам обладает таковым, после цикла эндокринологии больше никто не видел...
Одни скучные циклы сменяли другие. Ничего захватывающего и интересного не происходило. Вдруг привычное устройство мира резко пошатнулось, когда все средства массовой информации затрубили о новой мутации вируса, давно существовавшего в природе. Сотни, а затем и тысячи заболевших коронавирусной инфекцией – эпидемия, ставшая пандемией.
- Зато вы будете рассказывать потомкам, что жили во времена пандемии. – со смехом говорила моя одногруппница Алёна, считавшая медицинскую информацию попыткой массового запугивания.
Не только она окрестила надвигавшуюся опасность блажью. Многие не верили в правдивость научных данных, озвучиваемых с официальных государственных каналов. Не верили ровно до тех пор, пока сами не столкнулись с угрозой здоровью.
Когда с января по март две тысячи двадцатого года новая коронавирусная инфекция набрала обороты, все учреждения были переведены на дистанционный формат обучения. Студенты-медики то молились, то скрещивали пальцы на удачу в ожидании закрытия и нашего медицинского университета. Когда это случилось, нас отправили прямо с семинара по инфекционным болезням по домам. Было только двое недовольных: я и преподаватель цикла (он с таким сожалением глядел нам вслед). Я лично данную идею приняла в штыки, так как не видела никакого смысла в заочном медицинском образовании. Но это было поначалу. Позже мне так понравилось никуда не ходить и никого не лицезреть, целыми днями плавая в океане мировой художественной литературы, что я всеми руками была за «полтора метра».
Те, кто был поумнее, сразу укатили по домам. Я же к таким никогда не относилась. Я осталась Гряде, ожидая возвращения предшествующей модели преподавания. Мама меня едва ли не каждый день уговаривала приехать. На что я причитала: «Вдруг я приеду, а деканат скажет, что учёба снова очно, или всё будет дистанционно, но на экзамены надо будет приезжать, соответственно, тратить деньги».
И таких «а вдруг» у меня было предостаточно. Я делала мозги и себе, и маме, и всем знакомым. Короче, куковала я одна, раз в два дня выбираясь за продуктами. Единственный человек, с кем я общалась, не считая ежедневных бесед с мамой по телефону, была я сама. Причём общались обе мои личности прямо вслух. Это затворничество совершенно не пошло мне на пользу. Я и раньше не любила быть перед публикой, но в пандемию стала чураться любого человеческого присутствия. Частенько мне казалось, что стоит выйти на улицу, как все прохожие принимались осматривать меня и осуждать – это было крещендо мнительности.
Руководством университета было принято решение, что экзамены также будут в дистанционном порядке, что вмиг обесценило моё добровольное отшельничество. И впервые за два месяца я трезво осмыслила степень своей глупости. В конце пятого года обучения, вновь отправляясь на летние каникулы, я явственно ощутила, что просто так меня в покое никто не оставит, что не получится размеренно доучиться, живя без мерзких соседей в такой просторной квартирке. Я чётко чувствовала, что скоро всё изменится. Поэтому, хоть меня и не просили, сложила все вещи в пакеты, готовясь их перевозить на новое место.
Каждый раз я вынуждена была совершать пересадки в столице. Это всегда дико бесило. Круто, если это были авиарейсы, а не железнодорожные. А также имело место направление моего маршрута. Если я ехала домой, то долгое время в пути и пересадки не казались карой небесной. Присутствовала некая окрылённость, что ли. А если же я дом покидала, то Господи, помилуй, время тянулось настолько медленно, что казалось, будто я еду не на поезде, управляемым профессиональным машинистом, а качусь на дрезине, ногой отталкиваясь.
В этот раз билет до столицы был железнодорожный, от столицы – авиа. Вагон поезда был заполнен до середины, далее – пустые места. Именно этим я руководствовалась, выбирая полку, – подальше от толпы и по фигу, что у туалета – я ценила уединение в дороге. Но нет, кому-то из всех свободных мест приспичило купить то, что напротив меня. Этим кем-то оказалась моя однокурсница, с которой я никогда не общалась, но узнать среди безликой массы смогла бы. Секунд тридцать мы с прищуром оглядывали друг друга, а после, признав наше знакомство, стали трещать так, будто крепче дружбы мир не видывал. Карина рассказала, что с начала пятого курса нашла подработку в аптеке, и просветила меня по поводу фуфлыжных фармакологических компаний, лекарственными препаратами которых только тараканов травить. Встречу с ней я посчитала знаком судьбы, ведь сама совсем недавно задумалась о поиске работы. Я взяла координаты менеджера её аптеки с целью трудоустройства на шестом курсе. Далее мы обсуждали ерунду вроде комедийных сериалов и странных преподавателей. Карина сошла на шесть часов раньше, оставив меня одну наслаждаться любимыми шлягерами дембельнувшихся солдат. Что ж, к бессонным ночам в поездах я привыкла: мне мерещилось, что, когда я закрывала глаза, кто-то пристально, с особым усердием начинал меня разглядывать. Порой такое случалось взаправду.
Дома я снова ловила дзен, пребывая в блаженном отрицании. Но недели за две до отъезда позвонила Галина Андреевна, довольным голосом сообщив, что квартира продана. Печалька. Она сказала, что у меня есть две сентябрьские недели на сбор и переезд.
Как сомнамбула вползая в самолёт, я не обратила внимание на место, указанное в билете и по привычке двинулась вглубь салона. Оказалось, что нужное кресло находится в начале, чего я по своей невнимательности не заметила. Дойдя до первого ряда эконом-класса, я поняла, что нумерация начинается с цифры «четыре», в билете – «три В». Озадачившись, я потревожила стюардессу.
- Всё верно, ваше место «три В», бизнес-класс. – ответила та.
Бизнес-класс на рейс стоил в три с половиной раза дороже, а меня определили туда бесплатно, потому что я, утирая слёзы в туалете, слегка припозднилась на регистрацию. Я поверить не могла в подобное везение. Будто сама Фортуна поцеловала меня в лоб. Тогда я, как павлин, расправивший хвост, вальяжно прошествовала к указанному креслу, одаривая идущих мимо крестьян слегка пренебрежительным взглядом. Я чувствовала себя такой охуенно важной. К сожалению, эйфория выветривалась прямо пропорционально расстоянию, проходимого самолётом. Даже мысль о том, что этот год последний, меня не спасала. Было тошно. Жутко хотелось домой. Предстоящая беготня по адресам и переезд тяготили и без того хрупкую нервную систему. А когда я подняла багажную сумку с ленты в зале выдачи, увидела, что самая удобная ручка выдрана с мясом. Да твою ж...Грёбанный баланс Вселенной.