Глава 43. Чердак
Слендермен поднялся на чердак, чтобы лично проверить состояние старых защитных глифов, нарисованных на внутренней стороне крыши. Ингрид следовала за ним, неся ящик с свежими пигментами и кистями — она вызвалась помочь, когда услышала, куда он направляется.
Воздух был густым от пыли веков и паутины, пахло старым деревом и застывшей магией. Слендермен двигался между грудами забытых сундуков и покрытых саваном предметов мебели с привычной уверенностью. Ингрид, стараясь не отставать, вглядывалась в полумрак, поражённая масштабами хранящихся здесь реликвий.
«Подайте мне кисть с золотой краской,» — раздался его голос. Он стоял под самым коньком крыши, изучая сложную, похожую на паутину, сеть потускневших глифов.
Ингрид, заворожённо глядя на него, потянулась к ящику, поставленному на старый резной сундук. Её нога на мгновение ступила на край свисающей с сундука ткани. Ткань съехала, и она, потеряв равновесие, с тихим вскриком полетела в сторону груды пустых рам для картин.
Её падение было внезапным и нелепым. Но прежде чем она успела удариться, что-то твёрдое и упругое обхватило её за спину. Чёрный вектор Слендермена мягко подхватил неудачливую подопечную и поставил на ноги, отодвинув в сторону. Всё заняло меньше секунды.
Ингрид, быстро дыша, сгорая от стыда, отвела взгляд в сторону: «Простите! Я не заметила...»
Его пустое лицо было повёрнута в её сторону, и в позе читалась не досада, а... нечто иное: «Не извиняйтесь, — произнёс он, его вектор бесшумно скрылся за спиной. — Это место для того и создано, чтобы спотыкаться о прошлое.»
Он медленно провёл ладонью по пыльному сундуку, на который она чуть не упала:
«Когда мне было... ненамного больше, чем вам сейчас, я пытался в одиночку активировать один из старых зеркальных переносных порталов, в подобной картинной раме, что хранятся здесь. Отец запрещал подниматься сюда без надзора.»
Демон сделал паузу, и в тишине чердака его голос прозвучал непривычно откровенно: «Я был так поглощён работой и мыслям об удавшемся плане, по обходу условий отца, что не заметил, как мои собственные векторы задели хрупкую и дефектную наружную часть конструкции того самого портала. Он взорвался. Не сильно, но достаточно, чтобы я с грохотом пролетел часть чердака и приземлился прямо в ту кучу старых ковров.»
Слендер кивнул в угол, где и правда лежал свёрток, похожий на ковровую труху: «Весь в пыли, с помятым достоинством, вылетевшей из плечевого кости рукой и помятыми рёбрами, оказалось, под коврами лежала металлическая конструкция для фиксации зеркальных порталов. Пришлось быстро приводить всё с порядок с плохо работающей рукой и неделю притворяться, что не ломит рёбра. Трендер, тогда ещё совсем юнец, стащил с общей аптечки мазь.»
Ингрид слушала, затаив дыхание.
Сначала её захлестнула волна тёплого изумления от образа юного, неуклюжего Слендермена, но следом, холодной струйкой, обрушилась другая мысль: «Он прятал от отца увечья, потому что тот... не помог бы? Наказал бы? Сделал бы выговор? Что за ужас здесь творился...»
В её голове всплыли обрывки прошлых разговоров. Трендер, с горькой иронией произносивший: «Спасибо, папенька, за твой "подарок"». Сплендор, с грустью говоривший, что Отец не одобрял его «легкомыслие». Образ складывался в мрачную, пугающую картину. Их отец не был просто строгим, он был... жестоким, в самой страшном значении этого слова. Желание когда-либо пересекаться с этим дурным нравом отрезало в зачатке.
И тогда главный вопрос, жгучий и невысказанный, ударил её с новой силой: «Как при таком отце вырос он?»
Как из ледяной пустоты родилась эта стальная, но... справедливая дисциплина? Эта готовность взять на себя ответственность за братьев, а теперь — даже за неловкую служанку-человека? Он не ломал их, как, должно быть, ломали его. А... строил? Пусть и из самых твёрдых и холодных материалов, какие только мог найти.
Ингрид смотрела на спину хозяина, на его сосредоточенную позу, и её переполняла странная смесь жалости, ужаса и безмерного уважения.
Девушка хотела спросить: «А он... он часто был таким?». Но слова застряли в горле, это было не её дело, это была страница чужой жизни, прикрытая слоями вековой пыли, и прикасаться к ней без разрешения было бы... скорее дерзостью. Он и так дал ей слишком много, поделившись этим крошечным, уязвимым фрагментом себя. Зачем перед кем-то чужим оголять такую уязвимую часть себя из которой, наверняка, тянутся нити нерешённых вопросов и несправедливых слов? Ингрид, по крайней мере, именно так и казалось.
«Я... я не могу представить, чтобы вы были... ребёнком, сэр,» — вырвалось у неё, и в этих словах был не только восторг, но и желание сменить температуру помещение, выйти из этой неловкой тишины, которая засела внутри самой юной особы. И тут же она осознала, как это прозвучало.
Затылок загорелая красным от неловкости собственных слов: «Простите! Это было глупо! Конечно, вы были... все были детьми...» Она замолчала, сгорая от стыда.
Слендермен медленно повернулся. Его безликий «взгляд» скользнул по её лицу, он уловил в глазах вспышку понимания, тревоги и того тихого, почти инстинктивного сочувствия, которое рождается, когда видишь чужую, давно зарубцевавшуюся рану.
Но она не спрашивала, мягко обошла, понимала. В её понимании не было страха перед ним, а скорее, печаль о нём. Было приятно, не ощущалось тягучей слащавости, а скорее мягкая солидарность.
Его настроение, подогретое странной ностальгией, смягчилось ещё больше.
«Не извиняйтесь за очевидное, мисс Палест, — произнёс он, и в его ровном голосе прозвучал лёгкий, почти неуловимый оттенок иронии, направленной на самого себя. — Все мы когда-то были кем-то, кем больше не являемся. Даже я.»
Он сделал паузу, его «взгляд» задержался на пыльном сундуке: «Отцы... определяют нас двумя способами: тем, чему они учат, и тем, чему мы учимся сами, глядя на их ошибки. Иногда второй урок — самый ценный.»
Это было всё, что он мог сказать. Признание без подробностей. Объяснение без оправданий. Он не стал отрицать её молчаливые догадки.
«Теперь... кисть, если не возражаете,» — закончил он, возвращаясь к глифам.
Ингрид, с бьющимся сердцем, подала ему кисть.
Демон не оттолкнул, не закрылся, а принял её молчаливое сочувствие и ответил на невысказанный вопрос.