Глава 44. Витраж
Слендермен проверял целостность витражей в длинной, пустынной галерее. Закатный свет, проходя сквозь стекла, окрашенные в багровые и синие тона, отбрасывал на каменный пол причудливые узоры. Ингрид шла за ним, держа в руках небольшой ларец с инструментами для тонкой работы — щипцами, кисточками, укрепляющими растворами.
К удивлению девушки, состояние многих вещей в доме поддерживалось не за счёт магии и волшебства, а привычными инструментами и предметами быта. От чего-то, было приятно ощущать эту, почти человеческую нормальность в демонической усадьбе.
Старший безликий остановился у одного из витражей, изображавшего гигантское дерево с серебристыми, овальными плодами. В самом низу, почти у свинцовой рамы, была едва заметная сколотая трещинка:
«Паяльная лампа, — тихо произнес он. — И серебряный припой. Тот, что в чёрной шкатулке.»
Ингрид торопливо открыла ларец, найдя нужные предметы. Пока он с хирургической точностью начинал работу, её взгляд упал на само изображение:
«Какое красивое дерево, — выразилась девушка. — Оно... настоящее?»
Слендермен не отрывалсь от работы ответил: «Когда-то. Это — Лунный Вяз. Они росли в Лесу, пока их не выкорчевала вспышка одного растительного вируса примерно... триста лет назад.»
Он нанес крошечную каплю припоя: «Этот витраж — один из последних сохранившихся образов.»
В его голосе не было сожаления, лишь холодный, констатирующий факт, как в отчёте о списанном активе. Но сам факт того, что демон сохранил этот образ, что чинит его сейчас с такой тщательностью, говорил о многом.
Ингрид смотрела на серебристые плоды: «Жаль, что они исчезли.»
«Всё исчезает, мисс Палест. Задача архитектора — не оплакивать утраты, а укреплять то, что осталось, и строить новое на обломках старого.»
Безликий закончил с припоем и отложил лампу.
Теперь нужно было нанести укрепляющий раствор на сам свинец. Демон потянулся за кисточкой, и его рука на мгновение дрогнула — не от слабости, а от старой, почти забытой привычки.
Он проводил пальцем по раме, чуть левее ремонтируемого участка:
«Здесь, — сказал он вдруг, и его голос приобрёл оттенок отстранённого воспоминания, — была дыра. Её проделал Оффендер.»
Ингрид не могла скрыть удивления: «Оффендер? Чем?»
«Головой Трендера, — последовал невозмутимый ответ. — У них был... спор о том, чья очередь примерять новый плащ Отца. Трендер, пытаясь уклониться, швырнул в Оффа вазу. Офф увернулся и откинул вазу в стену. Но Трендеру повезло меньше, он, по инерции, влетел вслед за брошенным предметом, Офф подхватил младшего брата и направил в сторону окна.»
Он говорил это с той же сухой точностью, с какой описывал магические свойства лунного вяза, но для Ингрид картина была слишком живой, слишком абсурдной. Маленький, яростный Офф, изящный Трендер, летящий в витраж с грацией брошенного мешка с мукой... Звон разбитого стекла, и, наверняка, громкие возмущённые крики.
Сначала она просто фыркнула, зажав рот ладонью. Но смех, тёплый и пузырящийся, уже поднимался из самой глубины груди, сжимая диафрагму. Она попыталась сдержать его, склонив голову, но это только сделало хуже — её плечи затряслись, а из глаз заслезились. Девушка немного согнулась, пытаясь подавить этот приступ нелепого веселья, издавая лишь сдавленные, хриплые звуки.
Ингрид смеялась над самой ситуацией.
Над тем, насколько комичной и хаотичной должна была быть эта сцена, и как дико она контрастировала с тем мрачным, упорядоченным миром, в котором она теперь жила. А серьёзный голос хозяина, повествующий об этом курьёзном моменте из прошлого только усугублял положение.
Слендермен отвлёкся от витража.
Его безликий «взгляд» упал на её немного согнутый силуэт, на трясущиеся плечи.
И замер, наблюдая.
Никто в этом доме не смеялся над его воспоминаниями. Да и воспоминаниями вообще. Их либо боялись, либо ненавидели, либо хранили как мрачные реликвии.
Но это... это было иное.
Он подождал, пока её смех не пошёл на убыль, переходя в смущённые всхлипы и попытки отдышаться. Ингрид выпрямилась, утирая слёзы пальцами, её лицо было раскрасневшимся от смеха и последующего стыда.
«Простите, сэр, — выдавила она, задыхаясь. — Я не... это просто...»
«Нелепо, — закончил он за неё, его голос по-прежнему был ровным, но в нём не было ни капли упрёка. — Да. Это было крайне нелепо. Если бы не потенциальные последствия, это могло бы сойти за комедийное представление.»
Он снова повернулся к витражу, проводя пальцем по безупречно гладкому свинцу на месте той давнишней дыры.
«В тот момент я, конечно, не находил в этом ничего смешного. Но с высоты веков... — он сделал едва уловимую паузу, — ...да. Ваша реакция имеет право на существование.»
В его словах было странное, сухое признание. Более того, он косвенно согласился с ней. Да, это была клоунада. Глупая, детская, опасная клоунада, за которую ему пришлось платить, но теперь, когда пыль давно улеглась, а братья выжили и выросли, в этом можно было увидеть и юмор.
Ингрид, наконец придя в себя, смотрела на него с новой теплотой. Он не отругал её, не замкнулся. Этот смех не осквернил его прошлое, а, кажется, немного... очистил его. Вытащил из него ещё один шип, оставшийся с тех времён.
«Похоже, в прошлом, они не мало наделали вам проблем, но вы всегда их защищали, — тихо повторила она, и теперь в её голосе, помимо уважения, звучала ещё и нежность. — Даже от их же глупости.»
«Кто-то должен был это делать, — произнёс он, завершая осмотр. — Система не может функционировать, если её ключевые элементы уничтожают друг друга в попытке завладеть предметом гардероба.»
На этот раз в его ровной констатации слышался самый лёгкий, призрачный оттенок усталого юмора. Возможно, ей это только показалось, но очень хотелось верить, что нет.
«Проверка завершена, — сказал Слендер, закрывая ларец с инструментами. — Идёмте.»
Ингрид последовала за ним, унося с собой не только новый кусочек мозаики его прошлого, но и драгоценное ощущение, что между ними возможен не только субординация, но и вот такие редкие, тёплые моменты простого человеческого (или почти человеческого) понимания.
И что её смех, рождённый абсурдом, стал для него не оскорблением, а ещё одной тонкой нитью, связывающей их.